Контрольный Выстрел

О причинах гибели СССР.

lecturer — Tue, 05 May 2026 15:35:19 GMT

М.В. Попов о контрреволюции в СССР

01:03:20

Как Хрущев разрушал СССР

00:15:58

М.В.Попов "Сталинская политика снижения цен"

00:57:27

О причинах гибели СССР. Ответы РП некоторым заблуждающимся товарищам.

Говорить о том, что левом и коммунистическом движении в России и республиках бывшего СССР (как и во всем мире) до сих пор активно обсуждается вопрос о причинах гибели СССР, вероятно, не стоит, это известно всем. Вопрос этот действительно важный, ибо от ответа на него прямо зависит и ответ на другой вопрос — что делать рабочему классу и трудовому народу дальше, каким путем идти, к чему двигаться и к чему стремиться.

Отсюда понятно, что в обсуждении этой темы неизбежно должны были столкнуться между собой две противоположные классовые силы: одна из которых — сила буржуазии непременно будет склонять трудящиеся массы к удобному и выгодному для себя ответу, чтобы продлить господство своего общественного класса, а другая — рабочего класса будет преследовать прямо противоположные цели, стремясь помочь пролетариату вырваться из капиталистического плена, найти тот путь, какой бы избавил его от наемного рабства. Получается, что вопрос о причинах гибели СССР и советского социализма — это как бы та узловая точка, в которой идет сейчас непримиримая классовая битва идей, и от ее исхода прямо зависит будущее как России и бывших советских республик, так и всего человечества.

Здесь надо сказать, что вообще вопрос о причинах гибели СССР делится на 2 вопроса:

1) гибель советского социализма и

2) разрушение СССР, разделение его на несколько частей (как сейчас любят говорить сторонники буржуазной точки зрения в этом вопросе — «распад СССР»).

Эти вопросы между собой, безусловно связаны, но ответы на них по степени сложности неравновесные. На первый вопрос ответить значительно сложнее, чем на второй, ибо ответ на второй лежит практически на поверхности, если хотя бы немного знать экономические законы капитализма.

МЛД «РП» в общем и целом ответил на оба вопроса. Но если ответ на второй вопрос можно признать абсолютно правильным и окончательно установленным (он изложен, например, в статье «Беловежские соглашения»: как и почему был разрушен СССР), а значит снять этот вопрос с повестки дня, то ответ на первый вопрос о причинах гибели советского социализма, данный РП в брошюре Л.Сокольского «Третий передел», явно был недостаточным и содержал некоторые важные теоретические ошибки, хотя РП подошел здесь значительно ближе к истине, чем кто-либо иной.

Справедливости ради надо сказать, что эти ошибки выявлены были нами давно, в том числе самим тов. Л.Сокольским. И ответ на вопрос о причинах гибели советского социализма у РП сейчас несколько иной — он развернут в другой плоскости и гораздо более конкретизирован, а в верности его мы убеждены на 100%. Иное дело, что результаты этих новых исследований пока не опубликованы, в том числе ввиду колоссального объема фактического и теоретического материала, который требуется оформить письменно. Но устно, к примеру, на занятиях в рамках курса «Основы марксизма», наши преподаватели обучающимся товарищам их излагают.

Кратко этот ответ звучит следующим образом (формулировки еще не вполне выверены, и могут быть откорректированы, что-то уточнено):

«Советский социализм погиб в результате буржуазной контрреволюции, целенаправленно и в течение многих лет пытавшейся разрушить социалистические производственные отношения в СССР. Началась она не в период горбачевской Перестройки (РП считает этот этап заключительным этапом контрреволюции, когда контрреволюционные силы сбрасывали с себя коммунистическую маску и открыто перешли к слому социализма, уничтожению общественной собственности на средства производства и реставрации капиталистических отношений), а еще в 1953 году, сразу после смерти Сталина. Тогда в результате ряда скрытых от советской общественности террористических актов против членов ЦК и Советского правительства (убиты Жданов, Берия, вся верхушка советских спецслужб, возможно, сам И.Сталин), растерянности и недостаточной организованности большевистской части партии, недостаточной сознательности советского рабочего класса, лучшие представители которого погибли в Великой Отечественной войне, большинство в высших органах партии и ведущие посты в высшем государственном аппарате СССР, в первую очередь, отвечающие за силовые структуры, удалось захватить глубоко законспирированной правотроцкистской контрреволюционной оппозиции (Хрущев, Микоян и др.), имевшей связи в армии (Жуков, Батицкий и пр.). $CUT$

Используя колоссальный авторитет партии в трудящихся массах, контрреволюционные троцкисты повели линию:

— в политике: на усиление централизации власти в союзных органах с одновременным урезанием местного самоуправления; на ограничение пролетарской демократии путем отодвигания рабочего класса и трудящихся масс от государственного управления, выхолащивания классового содержания диктатуры пролетариата и формализации избирательной системы;

— в экономике: на постепенное расшатывание социалистических производственных отношений с одновременным созданием условий для роста и усиления в стране мелкобуржуазных тенденций путем насильственного внедрения «рыночных методов»;

— в партии: на подавление внутрипартийной демократии — запрет критики и полный отказ от самокритики, усиление централизма в ущерб демократизму, на раздувание рядов партии мелкобуржуазными, обывательскими элементами, на подбор послушных ЦК руководящих кадров;

— в идеологии: на подмену марксизма-ленинизма ревизионизмом и оппортунизмом, постепенную замену материализма — идеализмом, диалектики — метафизикой; а в области массового сознания стали активно применяться буржуазные методы манипуляции массовым сознанием советского населения, которые во всю силу проявили себя в Перестройку;

— в мировом коммунистическом движении: на полный его разгром путем пропаганды идей ревизионизма и реформизма, подчинения мирового рабочего движения интересам буржуазии.

При этом социальная сфера в СССР, как и его экономика, продолжали развиваться как социалистические, хотя и замедлили серьезно темпы своего развития, поскольку отсутствовала частная собственность на средства производства. Объем и качество производимой промышленностью и сельским хозяйством продукции постоянно увеличивались, ассортимент ее расширялся. Социальные блага для советских трудящихся, предоставляемые им государством, постоянно возрастали, что усиливало их дезориентацию. Отсутствие же должного политического знания не позволяло им понять, что руководящая линия партии уже не является большевистской.

Одновременно в экономике нарастали новые тенденции — кризисные явления, поскольку росту производительных сил советской страны мешали искусственно сохранявшиеся устаревшие производственные отношения, в первую очередь, чужеродные рыночные элементы, углубляющие противоречие между двумя формами социалистической собственности: общенародной и колхозно-кооперативной.

Очередной мировой экономический кризис и новый передел мира между империалистическими державами потребовали от контрреволюционных сил внутри СССР перейти к открытому слому социалистического способа производства в Советском Союзе, поскольку постепенными скрытыми реформами советский социализм убить не удалось — правотроцкисты только смогли затормозить его развитие. Началась Перестройка, которая завершилась реставрацией в стране капитализма. Прямым следствием этого стало разделение страны на несколько национальных буржуазных государств — бывших советских республик.

Таким образом, процесс подготовки советского социализма к уничтожению занял практически 30 лет. Такой срок потребовался контрреволюции для того, чтобы полностью обезоружить советский рабочий класс, сделать его неспособным к сопротивлению классовому врагу — мировой буржуазии, стереть из его сознания диалектико-материалистическое мировоззрение, нейтрализовав тем самым его возможное сопротивление. Для этого была разрушена большевистская партия рабочего класса и уничтожена революционная теорию марксизма-ленинизма, которая была подменена ревизионизмом.»

Доказательства и вся аргументация, подтверждающая данный вывод будет дана РП в полном объеме отдельном издании, отдельные части которого по мере их написания мы будем публиковать на сайте РП.

В связи с вышесказанным представляет определенный интерес, по нашему мнению, дать некоторые комментарии к выводам товарищей, которые называют иные причины гибели советского социализма.

В частности, достаточно распространенной является следующая позиция (выделена курсивом), даем ее с нашими комментариями:

«1) Хрущёв и его окружение начали перевод социалистического хозяйствования на мелкобуржуазные рельсы, нанесли удар по сталинской политике постепенного преодоления товарно-денежных отношений.»

Верно, и первый серьезным ударом здесь стал сентябрьским Пленум КПСС 1953 г., тот самый, на котором Н.С.Хрущев был избран Первым секретарем ЦК КПСС. В докладе Хрущева на этом Пленуме четко виден правый поворот в экономике страны, полностью противоположный всему предыдущему курсу партии и решениям недавно прошедшего XIX съезда КПСС. А меры, предложенные на нем Хрущевом якобы для подъема сельского хозяйства, на деле препятствовали его развитию, и фактически были теми же самыми, с которыми в свое время носилась правая оппозиция, зиновьевцы и троцкисты. РП планирует дать статью, посвященную этому Пленуму.

«2) XXII съезд КПСС был съездом теоретических невежд и предателей коммунизма.»

Учитывая все обстоятельства, в том числе вышеуказанные, которые изложены в позиции РП о причинах гибели советского социализма, вряд ли можно говорить о «теоретическом невежестве». Это какое-то бессильно-эмоциональное заявление. На деле XXII съезд, если иметь в виду его организаторов, это вполне сознательные действия убежденных оппортунистов-контрреволюционеров. Что же касается рядовых членов партии, основной массы делегатов съезда, то здесь действительно, с одной стороны, они были недостаточно образованы политически, а с другой стороны, нужно учитывать и тот факт, что их не столько выбирали партийные массы, сколько отбирали лояльные контрреволюции и партийные руководители. Оппозиция в партии всегда боялась масс. Ведь с открытым забралом она победить большевизм не могла — многочисленные дискуссии в партии неопровержимо доказали, что в случае действительного демократизма, свободы мнения, свободы критики, подавляющее большинство коммунистов всегда идет за большевиками. Ни бухаринцы, ни «рабочая оппозиция» в свое время, ни зиновьевцы, ни троцкисты никогда при голосовании по какому-либо вопросу не получали даже весомого меньшинства. Не говоря уже о большинстве. Именно поэтому контрреволюция в начале 30-х гг. перешла к иным методам борьбы против большевиков, против ленинско-сталинской линии — к подлогам, подтасовкам, фальсификациям, административному давлению, затыканию рта, запретам критики и прочим формам ограничения демократизма, как в партии, так и в государстве. И эти самые методы, только в еще большем объеме она стала практиковать тогда, когда смогла дорваться до власти — после переворота 1953 года, искусственно обеспечивая себе «поддержку» на съездах, пленумах, конференциях.

«3) Хрущёву не нужны были знания науки о социализме, ему достаточно было его хозяйской интуиции, крестьянского мелкобуржуазного чутья. А для его окружения знания заменялись чинопочитанием.»

То же не совсем так. Это все мелочи. Хрущев — убежденный троцкист. Старый оппозиционер, только скорее всего глубоко законспирированный. Последнее — только наше предположение, основанное на результатах анализа его реальных дел. Прямых доказательств сказанному нет, только косвенные. Возможно, такие документы и имеются в российских или иностранных архивах, только они не будут нам доступны, пока рабочий класс вновь не возьмет в свои руки политическую власть. Как известно, в России архивы начала 50-х гг. до сих пор закрыты.

«4) Забвение высокопоставленными членами партии положений работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР».»

Это верно. Из-за них, собственно, и весь сыр-бор — из-за решений XIX съезда партии, которые приняты были в соответствии с этой работой. Слишком уж близко СССР подошел к коммунизму, а это было крайне опасно для мировой буржуазии.

«5) Невежественное руководство КПСС своей политикой разрушало социализм. Брежнев, Косыгин, ЦК КПСС плохо усвоили высказывания Ленина о том, что хозяйственный расчёт означает переход на коммерческие и капиталистические начала.»

О невежестве мы уже писали — оно, бесспорно, имело место, если понимать под ним отсутствие диалектико-материалистического мировоззрения и неспособность применять материалистическую диалектику на практике. Но само по себе это не причина, а следствие. Следствие мелкобуржуазной классовой позиции, собственной обывательщины и мещанства. Разумеется, далеко не все в ЦК были убежденными контрреволюционерами, как раз-таки их было не так-то и много (немного тех, кто был тесно связан с мировым капиталом и действовал по его указке). Гораздо больше было тех, кто им попустительствовал, не мог твердо противостоять, уступал, соглашался, руководствуясь собственными узкокорыстными интересами. Вот это приспособленчество и есть истинный оппортунизм, примиренчество к буржуазному влиянию и давлению. В итоге большинство в ЦК было за контрреволюцией.

Что же касается хозяйственного расчета, то подобным образом абсолютизировать нельзя, мол, если хозрасчет, то это равно капитализм. Ни в коем случае! Все зависит от того, где, когда и как его применять. В сталинское время также применялся хозрасчет, его и Ленин рекомендовал, ибо нельзя наладить учет и контроль в стране без хозяйственного расчета. План — это тоже хозяйственный расчет. Вопрос в том, как используется этот метод и в каких целях. При Сталине хозрасчет развивал социализм, поднимал его до коммунизма. После победы контрреволюции он закономерно стал средством разрушения социалистической экономики и даже в виде «полной хозяйственной самостоятельности предприятий» стал формой, через которую фактически легализовалась в СССР частная собственность на средства производства.

«6) Горбачев и Рыжков реализовали в политических решениях экономические программы «советских» (читай, буржуазных) учёных Шаталина, Попова, Абалкина, Аганбегяна, Петракова, Гайдара, Ясина, Бунича.»

Не в Шаталине и Абалкине дело. Это поверхность. Корень же лежит гораздо глубже. Эти граждане воплотили в жизнь цели и идеи партийной оппозиции конца 20-х — начала 30-х гг. — зиновьевцев, троцкистов, правых. Вот потому-то и боролись с ними не на жизнь, а на смерть большевики, ибо они знали, к чему ведут их гнилые идеи. Нашему же поколению по нашей глупости пришлось понять правоту большевиков через свою собственную шкуру.

«7) Рабочие заводов и шахт были счастливы акционированию предприятий. Дескать, с тоталитаризмом будет покончено, надоело всевластие центра, теперь сами будем распоряжаться своей собственностью.»

Поверхностное суждение. Утверждающие так выдают желаемое за действительное. Кстати, обратите внимание, что точно так же рассказывает о годах Перестройки и буржуазия, желая убедить рабочих в том, что они просто рвались в капитализм.

Но ведь не рвались же! Это ложь! Да, одураченные шахтеры Кузбасса были. Но это не десятки и сотни миллионов советских рабочих! Состояние у людей тогда было совершенно иное — когда заставили всех акционироваться, рабочие просто не понимали, что происходит, они были полностью дезориентированы, не знали, где правда и куда, собственно, идет страна. Это прямой результат мощнейшей идеологической обработки — ведь людям практически до самых последних дней Перестройки твердили об «улучшении социализма», скрывая, что ведут их прямиком к наемному рабству.

«8) Значительная часть антикоммунистов — активистов и инициаторов Перестройки еврейского происхождения (Чубайс, Новодворская, Немцов, Хакамада, Дерипаска, Фридман).»

Еврейский вопрос, говоря о Перестройке, поднимают достаточно часто. Некоторые даже считают этот фактор чуть ли не главнейшей причиной гибели советского социализма. Но это мнение мы комментировать не будем — оно несерьезно. Гораздо важнее другая часть товарищей, которые отказываются вообще признавать, что еврейский вопрос имел в Перестройку какое-то значение, полагая, что любое упоминание о евреях «попахивает весьма и весьма дурно».

Только дело не в запахе, дело в реалиях того времени. А реалии таковы, что этот момент в Перестройку действительно присутствовал. Такое явление существовало и ему следует дать объяснение.

Диссидентов среди евреев было действительно много. Это помнят все, кто жил в СССР в сознательном возрасте или серьезно интересовался данной темой. И это не случайно. Это прямое следствие контрреволюционной работы еще «Еврейского антифашистского комитета» конца 40-х гг., тесно связанного с американским империализмом («дело Еврейского антифашистского комитета», «дело Михаэлса», «дело врачей» и пр.).

Почему именно евреи? Среди евреев, как очень угнетенной царизмом нации, был крайне силен элемент национализма, на чем и сыграла потом контрреволюция с подачи мировой буржуазии. Сначала Бунд — особая социал-демократическая партия еврейского пролетариата, которая очень долго стояла на позициях национального обособления. После Октябрьской революции Бунд вошел в РКПб, однако мелкобуржуазные привычки могли остаться у его членов надолго. Поскольку национализм — это буржуазная идеология, контрреволюционным силам подобрать ключик к националистически-ориентированным евреям было несложно. Конечно, не все евреи были такими, но определенная часть была. Она и стала наиболее удобной средой для работы контрреволюции, тем более что немалая часть евреев занимала ответственные посты в партии и государстве. Последнее не результат уникальных особенностей этой нации, как нередко можно слышать от людей, не слишком хорошо знающих историю России, а прямое следствие опять-таки угнетенного положения евреев в Российской империи. Дело в том, что выбраться за «черту оседлости» могли в царской России только те представители этой национальности, которые представляли какую-то ценность для высших слоев самодержавного общества. Вот мальчики и девочки из бедных еврейских семей и учились наукам так, как никто другой, поскольку знания — это был единственный шанс для них выжить.

Склонность к национализму стала главной причиной того, что евреев было немало в рядах сначала партийной оппозиции, затем в контрреволюционных группах, позже — среди диссидентов, а потом и в числе активистов Перестройки.

Как видим, все указанные с 1) по 8) причины гибели СССР ничего не объясняют, и как верно замечают некоторые их критики, только «порождают ещё большую массу других вопросов». Вот некоторые из них, на которые мы дадим свой ответ, с точки зрения уже своей позиции, кратко изложенной выше.

«- Откуда у Хрущёва, которого Сталин взрастил с младых ногтей, опекал и вёл за руку по ступенькам, переводя с одного поста на более высокий другой, – откуда у него взялось и не выветрилось «крестьянское мелкобуржуазное чутьё»?»

Оттуда и взялось, откуда оно бралось у других — мелкотоварное крестьянство в Советской стране долгие годы численно доминировало и не могло не отложить свой отпечаток на сознание всего общества. С другой стороны, СССР только-только вышел из капитализма. Многие граждане страны выросли при царском строе, буржуазная идеология не могла не оказать на них свое влияние. Конечно, бытие формирует сознание, меняется бытие — вслед за ним изменяется и сознание. Однако происходит это не сразу, не автоматически. Имеет место так называемый «эффект запаздывания», когда бытие уже другое, а сознание еще во многом осталось прежним. И мы это с вами видели в Перестройку, когда на дворе был уже капитализм, в стране вовсю рулила частная собственность, а люди вели себя так, как будто они жили еще в социалистическом обществе. Да что там в Перестройку? Когда такие явления встречаются до сих пор! Ведь многие из наших граждан так никак и не поймут, что они теперь живут не в Советской стране, а в классовом обществе и это государство — буржуазная РФия — вовсе не обязано о них заботиться. Они удивляются тому, что о них никто не думает, не пытается сделать их жизнь лучше.

Точно так же и в те времена. Хрущев вырос при царизме, в буржуазном обществе и влияния буржуазной идеологии избежать не смог. Другие смогли, но были и те, кто остался на мелкобуржуазных позициях.

И растил Хрущева Сталин не «с младых ногтей», а познакомился с ним, когда Хрущев был студентом Промакадемии — известном рассаднике троцкизма. Причем Хрущев был направлен туда в 1929 г. ЦК Украины, которую возглавлял тогда Косиор — троцкист. (Кстати, деятельность троцкистов, холуев буржуазии, и стала причиной того самого голодомора начала 30-х гг., о котором так любит истерить современная буржуазия на Украине. За что Косиору с подельниками потом пришлось ответить своей головой. Но об этом буржуазия стыдливо умалчивает.) Хрущев в Промакадемии был партийным активистом, там же училась и вторая жена Сталина — Алиллуева, которая также была активным членом партийного комитета Академии. Через нее Сталин и познакомился с Хрущевым. Было Хрущеву тогда что-то около 35 лет — вполне устоявшийся в своих убеждениях человек.

«- Как Сталин мог просмотреть такое? Почему тогда Хрущёва не расстреляли заодно с Н.А. Вознесенским, например?»

Тоже часто встречающийся вопрос. А Сталин что — бог? Прежде чем упрекать Сталина, стоит сначала ознакомиться с методами троцкистов. Например, выяснить, что такое «энтризм», посмотреть, как он выглядит на деле. Неплохая иллюстрация тому — к\ф «Великий гражданин». Искренне советую посмотреть всем, кто хочет действительно понять сущность и причины так называемых «сталинских репрессий».

Термин «двурушничество» отнюдь не случайно появился — он полностью отражал существующую тогда в стране реальность и великую битву рабочего класса со всеми силами старого мира за бесклассовое общество.

Что касается, почему не расстреляли, то вообще-то следует знать, что тогда расстреливали не за убеждения, а только за контрреволюционные действия. Пока их не было, никто человека не трогал — думай себе, все что хочешь. А вот если вредишь стране, вредишь народу, не даешь ему строить счастливую жизнь, извини, получай по полной. Видимо, у Хрущева не было особых контрреволюционных действий до поры до времени, или они очень хорошо им скрывались.

«- Откуда в окружении Хрущева взялось чинопочитание? А разве до Хрущёва ничего подобного не было и перед Сталиным не пресмыкались?»

Чинопочитание и пресмыкательство — это элементы лести, карьеризма, отражающие стремление человека занять тот пост, на который он по своим способностям объективно претендовать не может. Или же желание врага отвести от себя подозрение.

В любом случае это все прямые следствия мелкобуржуазной психологии, частично еще сохранившейся в советском обществе, особенно в среде служащих и интеллигенции. Контрреволюции не на кого было опираться, кроме как на отбросы общества — на вот таких карьеристов, взяточников, бюрократов, на идейно нестойкие элементы, на преступников, любителей выпить и т.п., поскольку, как мы уже говорили выше, трудящиеся массы ни троцкистов, ни правых не поддерживали. Это неопровержимо доказали еще партийные дискуссии 20-х гг. При демократических голосованиях оппозиция в партии всегда терпела сокрушительное поражение, партийные массы поддерживали только большевистскую линию ЦК. Потому-то и вынуждены были контрреволюционеры перейти к глубоко конспиративным формам борьбы, ибо с открытым забралом они выиграть не могли. (Посмотрите, к\ф «Великий гражданин», не пожалеете. Там как раз об этом.)

«- Как могло такое случиться, что всего за каких-то три года после смерти вождя, КПСС успела переродиться до такой степени, что делегаты ХХ съезда (а среди них были командиры рот и батальонов, командиры партизанских отрядов, командующие армиями и фронтами, которые в годы войны смотрели смерти в глаза) дали возможность Хрущёву дочитать доклад до конца, не заглушили его топотом ног и гулом недовольства?»

3 года — это очень и очень много, когда у тебя в руках послушное ЦК самой великой партии мира, которой беспрекословно верят миллионы и сотни миллионов рабочих. Это колоссальная сила. Кому могло прийти в голову, что в стране произошел контрреволюционный переворот, и ЦК партии захвачен правотроцкистской контрой? Такое советскому рабочему классу не могло привидеться даже в страшном сне! Ведь только что выиграли войну — самую страшную войну в истории человечества. Только восстановили промышленность и с\хозяйство. Зачем какая-то классовая борьба, когда только все жить стали нормально?

Роль и значение партии — важнейшей части диктатуры пролетариата сложно переоценить. Ленин писал об этом много. И сейчас мы видим, что без партии наш рабочий класс, словно кукла тряпичная — ничего не может. Потому выбить партию из рук советского рабочего класса и была главная цель контрреволюционной оппозиции, ибо это означало победу над СССР, над советским народом. (То, что это так — доказала Перестройка.)

ЦК — штаб партии, ее голова. Самые сознательные и грамотные коммунисты, которые показывают, куда и как надо идти. Как им не верить, когда они тысячу раз доказывали, что всегда ведут к победе?

Вот эта идеалистическая, еще полукрестьянская вера в кого-то наверху, а не в самих себя, и сыграла в данном случае злую шутку с советским рабочим классом и с советскими коммунистами. Массы учились марксизму не всерьез, будучи уверенными, что им сверху скажут, что надо делать, а им самим думать не надо.

Товарищ спрашивает, как, мол, герои ВОВ вытерпели доклад Хрущева. Но быть героем на войне, когда все вокруг герои — весь твой народ, неизмеримо проще, чем заставлять себя самого ежедневно и ежечасно работать над своим сознанием и своим мировоззрением. Это гораздо сложнее, хотя и не выглядит внешне героизмом.

За время Великой Отечественной войны партия потеряла 2 своих состава. Этот факт известен, но что он в данном случае означает?

А то, что тот слой высокосознательных и политических грамотных рабочих-коммунистов, на котором всегда держится партия, стал ничтожно тонок — их остались единицы. Ибо они, эти подготовленные и бесценно важные для построения социализма кадры, умеющие отличить троцкиста от большевика, имеющие опыт идейных боев с классовым врагом, прячущимся под маской партийной оппозиции, в массе своей погибли в бою с фашизмом. А новые коммунисты, вступившие в партию во время войны, учиться МЛ нужным уже не считали. И даже не столько МЛ, сколько истории партии. Ведь история партии есть, по сути, история классовой борьбы в СССР.

Посмотрите, для какой цели и почему в 1938 году Сталин был вынужден бросить все и писать Краткий курс истории ВКПб. Вот именно ради этого! Потому что понимал, насколько хитер и коварен враг и что справиться с ним может только знающий и опытный рабочий класс.

Но, увы… Не услышали его призывов, не поняли, не нашли времени… И вот теперь сидим в полной заднице, потеряв все, что имели — и даже свою свободу.

Что уж говорить о послевоенных коммунистах, когда сейчас, после жесточайшего поражения от буржуазии, подавляющее большинство коммунистов тоже не считают для себя важным учиться политическому и историческому опыту партии большевиков! Они наступили на те самые грабли, о которых предупреждали большевики, сидят у разбитого корыта и сплошь умствуют, высасывают из пальца причины этого их горестного положения, вместо того, чтобы попытаться понять, как они сюда вообще попали-то!

И ведь этим занимаются не простые рабочие — а люди, утверждающие, что они убежденные коммунисты, борцы за социализм, бывшие члены КПСС и имеющие ученые степени по общественным дисциплинам!

КПСС не «переродилась» — не стоит, уподобляясь буржуазии, употреблять термины, не отражающие реальные процессы, а только лишь запутывающие все дело, придающие событиям и явлениям идеалистическую окраску («переродилась» — как будто сама по себе изменилась, беспричинно) — во главе ее генштаба встали враги рабочего класса. Вот что произошло на самом деле. И эти враги за 3 года вполне смогли заменить значительную часть партийного руководства на местах (областного, краевого, республиканского, крупных городов). А уж это руководство обеспечило на XX съезд прибытие таких делегатов, которые готовы были проглотить любую пилюлю.

Как это делалось троцкистами, хорошо показано все в том же фильме «Великий гражданин», рекомендованном выше. Коротко говоря — ограничением партийной и рабочей демократии. Кстати, это явление с приходом Хрущева стало основным во внутрипартийной жизни КПСС. Критиковать вышестоящих было запрещено. Самокритика вовсе была отменена. Вот вам и почва для роста партийной бюрократии, ибо разрешать противоречия стало по иному, как личной волей вышестоящего начальства, стало невозможно (см. известные положения диамата о критике и самокритике).

Здесь надо понимать, что дело не в Хрущеве как таковом. Хрущев только видимая вершина контрреволюционного айсберга. Действовала хорошо законспирированная и разветвленная контрреволюционная группа, которая явно готовилась к смерти Сталина (то же было и во время болезни и после смерти Ленина). Основные события развернулись не в 1956 году, а летом 53 года, особенно в июне месяце. Избрание Хрущева Первым секретарем ЦК стало уже следствием этих летних событий, победы в них контрреволюции. Мы имеем в виду уничтожение всей большевистской верхушки советских спецслужб (Берия, Абакумов, Гоглидзе и др.), после которого эти силовые структуры фактически перешли под полный контроль контрреволюции. Причем осуществлено это уничтожение было с участием представителей Советской армии (важнейшее лицо, играющее на стороне контрреволюции, здесь — Жуков). В таких условиях — при шаткости и неопределенности позиции большинства членов ЦК, из которых никто оказался не способен на твердые и решительные действия, как в свое время Сталин, и силовых структурах в руках контры — иного варианта как подчинение всего ЦК правороцкистам просто быть уже не могло. А после сентябрьского Пленума ЦК 1953 года, где правотроцики ясно заявили о правом повороте страны, что-либо сделать было уже крайне сложно. Силу госбезопасности, в которую верит и которой помогает весь советский народ не стоит недооценивать. Ленин и Дзержинский еще когда предупреждали, что произойдет, если ЧК попадет в руки классовых врагов. Враг это отлично понимал и усиленно стремился к этой цели. С Ягодой и Ежовым не получилось — партия оказалась сильнее. А вот когда ЦК оказался еще в руках контрреволюции, тогда цель оказалась достигнута.

Теперь понятно, почему Хрущев дочитал свой доклад спокойно, и большой бучи в партии не поднялось? Кстати, есть подозрения, что определенные протесты были, но советские спецслужбы по указанию контры их быстро купировали. Скорее всего должен иметь место рост политических репрессированных, только теперь уже не контрреволюционеров, а настоящих большевиков — коммунистов, оставшихся верными ленинским и сталинским заветам. Вот только проверить это предположение пока не представляется возможным. Вероятнее всего это можно будет сделать только после завоевания рабочим классом политической власти.

«- Ощущал ли рабочий класс себя хозяином в стране, собственником средств производства?»

Смотря когда. До 1953 года — бесспорно, да, ощущал, и потому дрался за эту страну и во время иностранной интервенции, и в гражданскую, и в Великую Отечественную, не щадя себя. А вот потом рабочих все больше и больше контрреволюция, добравшаяся до власти, стала отодвигать от управления партией и государством. И параллельно вместо марксизма скармливать им ревизионистскую кашицу, чтобы они не слишком лезли в политику. Но до середины Перестройки, пока не был изменен порядок выборов в Советы и эти пролетарские органы власти не превратились в буржуазные парламенты, диктатура пролетариата действовала, хотя становилась все более слабой.

«- Если же не ощущал, тогда каким же был общественный строй в СССР?»

Общественный строй не определяется ощущениями. Он определяется объективными условиями — производственными отношениями. Поскольку в СССР политическая власть находилась в руках рабочего класса и трудящихся масс, существовала только социалистическая собственность в двух ее формах — общенародной и колхозно-кооперативной, отсутствовал наемный труд, а целью общественного производства было удовлетворение потребностей трудящегося населения страны, общественно-экономический строй страны был однозначно социалистический.

«- Какие метаморфозы произошли с рабочим классом страны Советов, почему рабочие отнеслись к этому строю как к чему-то чужому, казённому?»

Это явно субъективная иллюзия задавшего вопрос. Как к «чужому, казенному» рабочие отнеслись к тому состоянию общества, которое было в горбачевскую Перестройку — когда этот фрукт с компанией усиленно курочил страну, а вся партия ему в этом помогала.

Товарищ уравнивает между собой разные явления, смотрит не диалектически, кидая все в одну корзину — сталинский СССР (собственно социализм или социализм, движущийся к коммунизму), хрущевско-черненковский СССР (поздний, разрушаемый ревизионистами) и горбачевский (разрушенный социализм с возрождением капиталистических отношений). Вот этот последний — уже фактически НЕ социализм, а зарождение капитализма — рабочие действительно отвергали. Буржуазные пропагандисты внушали рабочим, что это их отвержение есть отвержение социализма. Многие рабочие поверили. Но им простительно — они политически не слишком грамотны, прямо скажем. А вот почему коммунисты, задающие такой вопрос, так легко попадаются на удочку буржуазии?

Вот если бы тогда нашлись такие коммунисты, которые бы четко понимали, куда надо было двигаться, отвергая, чтобы исправить дело, может быть мы не докатились бы до того, что сами своими руками уничтожили свою страну.

Отсюда и вывод, с чего надо начинать — с ясного понимания того, кто мы такие, где находимся, как сюда попали и чего мы, собственно, хотим.

МЛД РП

Источник

5 мая праздник пролетарской журналистики.

kvistrel — Tue, 05 May 2026 15:01:00 GMT

Правда

01:23:48

5 мая праздник пролетарской журналистики. День большевистских СМИ - средств массовой информации.

Большевистская газета "Правда".

Могучим оружием в руках большевистской партии в деле укрепления своих организаций и завоевания влияния в массах явилась ежедневная большевистская газета "Правда", издававшаяся в Петербурге. Она была основана согласно указанию Ленина, по инициативе Сталина, Ольминского и Полетаева. Массовая рабочая газета "Правда" родилась вместе с новым подъемом революционного движения. 22 апреля (5 мая по новому стилю) 1912 года вышел ее первый номер. Это было настоящим праздником для рабочих. В честь появления "Правды" было решено считать 5 мая днем праздника рабочей печати.

Еще до "Правды" выходила еженедельная большевистская газета "Звезда", предназначенная для передовых рабочие. "Звезда" сыграла большую роль в ленские дни. В ней был помещен ряд боевых политических статей Ленина и Сталина, мобилизовавших рабочий класс на борьбу. Но в условиях революционного подъема еженедельной газеты для большевистской партии было уже недостаточно. Нужна была ежедневная массовая политическая газета, рассчитанная на самые широкие слои рабочих. Такой газетой и была "Правда".

К празднику знаменитый фильм Дзиги Вертова (1925), восстановленный и раскрашенный по первоначальному замыслу его автора. Вертов Дзига (настоящие имя и фамилия — Денис Аркадьевич Кауфман), советский кинорежиссёр-документалист. Один из основателей мирового и советского документального кино.

Кино-Правда №21. Ленинская киноправда. Кинопоэма о Ленине (1925)

00:23:17

В этот период роль "Правды" была исключительно велика. "Правда" завоевывала на сторону большевизма широкие массы рабочего класса. В обстановке беспрестанных полицейских преследований, штрафов, конфискаций за помещение не понравившихся цензуре статей и корреспонденции "Правда" могла существовать только при активной поддержке десятков тысяч передовых рабочих. Огромные денежные штрафы могли уплачиваться "Правдой" только благодаря широким сборам среди рабочих. Нередко значительная часть тиража конфискованных номеров "Правды" все же попадала к читателю, так как передовые рабочие еще с ночи приходили в типографию и уносили с собой пачки газет.

Царское правительство за два с половиной года восемь раз закрывало "Правду", но при поддержке рабочих она снова начинала выходить под новым, сходным названием, например - "За правду", "Путь правды", "Трудовая правда".

В то время, как "Правда" расходилась в среднем по 40 тысяч экземпляров в день, тираж меньшевистской ежедневной газеты "Луч" не превышал 15-16 тысяч.

Рабочие считали "Правду" своей рабочей газетой, относились к ней с большим доверием и чутко прислушивались к ее голосу. Каждый экземпляр "Правды", переходя из рук в руки, обслуживал десятки читателей, формировал их классовое сознание, воспитывал, организовывал, звал на борьбу.

О чем писала "Правда"?

В каждом номере "Правды" помещались десятки корреспонденции рабочих, в которых описывалась рабочая жизнь, зверская эксплуатация, различные притеснения и издевательства капиталистов, их управляющих и мастеров над рабочими. Это были острые, меткие обличения капиталистических порядков. Нередко в заметках "Правды" сообщалось о самоубийствах голодающих безработных, отчаявшихся найти работу.

"Правда" писала о нуждах и требованиях рабочих разных фабрик и отраслей промышленности, писала, как рабочие борются за свои требования. Почти в каждом номере писалось о стачках на различных предприятиях. Когда происходили крупные, длительные стачки, газета организовывала рабочих других предприятий и отраслей промышленности для помощи стачечникам своими сборами. Иногда в стачечные фонды собирались десятки тысяч рублей - громадные по тем временам суммы, если принять во внимание, что большинство рабочих получало всего по 70-80 копеек в день. Это воспитывало рабочих в духе пролетарской солидарности и сознания единства интересов всех рабочих.

На каждое политическое событие, на каждую победу или поражение рабочие откликались присылкой в "Правду" писем, приветствий, протестов и т.д. В своих статьях "Правда" освещала задачи рабочего движения с последовательной большевистской точки зрения. Легальная газета не могла прямо призывать к свержению царизма. Приходилось писать намеками, которые хорошо понимали сознательные рабочие и разъясняли массам. Когда, например, в "Правде" писалось о "полных и неурезанных требованиях пятого года", рабочие понимали, что речь идет о революционных лозунгах большевиков - о лозунгах за свержение царизма, за демократическую республику, за конфискацию помещичьей земли, за 8-часовой рабочий день.

"Правда" организовала передовых рабочих накануне выборов в IV думу. Она разоблачала предательскую позицию сторонников соглашения с либеральной буржуазией, сторонников "столыпинской рабочей партии" - меньшевиков. "Правда" призывала рабочих голосовать за сторонников "неурезанных требований пятого года", то есть за большевиков. Выборы были многостепенные. Сначала на собраниях рабочих выбирали уполномоченных, потом уполномоченные выбирали выборщиков, а уж выборщики участвовали в выборах рабочего депутата в думу. В день выборов "Правда" опубликовала список выборщиков-большевиков, за который рекомендовала голосовать рабочим. Опубликовать заранее этот список нельзя было, чтобы не подвергнуть намеченных кандидатов опасности ареста.

"Правда" помогала организовать выступления пролетариата. В момент большого локаута в Петербурге весной 1914 года, когда нецелесообразно было объявить массовую стачку, "Правда" призывала рабочих к другим формам борьбы - к массовым митингам на заводах, к демонстрациям на улице. Прямо писать об этом в газете нельзя было. Но этот призыв был понятен сознательным рабочим, читавшим статью Ленина под скромным заголовком "О формах рабочего движения", в которой говорилось, что стачку в данный момент надо заменять более высокой формой рабочего движения, что означало призыв к организации митингов и демонстраций.

Так осуществлялось сочетание нелегальной революционной деятельности большевиков с легальной агитацией и организацией рабочих масс через "Правду".

"Правда" писала не только о рабочей жизни, о рабочих стачках и демонстрациях. "Правда" систематически освещала крестьянскую жизнь, голодовки крестьянства, эксплуатацию крестьян крепостниками-помещиками, ограбление лучшей крестьянской земли кулаками-хуторянами в результате столыпинской "реформы". "Правда" показывала сознательным рабочим, как много горючего материала накопилось в деревне. "Правда" учила пролетариат, что задачи революции 1905 года не разрешены, что предстоит новая революция. "Правда" учила, что в этой второй революции пролетариат должен выступить настоящим вождем, руководителем народа, что он будет иметь в этой революции такого сильного союзника, как революционное крестьянство.

Меньшевики добивались того, чтобы пролетариат бросил думать о революции. Меньшевики внушали рабочим: бросьте думать о народе, о голодовках крестьян, о господстве черносотенных помещиков-крепостников, боритесь лишь за "свободу коалиций", подавайте об этом "петиции" царскому правительству. Большевики разъясняли рабочим, что эта меньшевистская проповедь отказа от революции, отказа от союза с крестьянством ведется в интересах буржуазии, что рабочие наверняка победят царизм, если они привлекут на свою сторону крестьянство, как своего союзника, что дурные пастыри, вроде меньшевиков, должны быть отброшены прочь, как враги революции.

О чем писала "Правда" в отделе "Крестьянская жизнь"?

Возьмем для примера несколько корреспонденции за 1913 год.

Корреспонденция под заголовком "Аграрное дело" сообщала из Самары, что из 45 крестьян села Новохасбулата Бугульминского уезда, обвиняемых в сопротивлении землемеру при выделении отрубщикам общественной земли, значительная часть приговорена к длительному тюремному заключению.

Коротенькая корреспонденция из Псковской губернии сообщала: "Крестьяне села Псица (близ станции Завалье) оказали вооруженное сопротивление стражникам. Есть раненые. Причина столкновения - аграрные недоразумения. В Псицу стянуты стражники; туда же выехали вице-губернатор и прокурор".

Корреспонденция из Уфимской губернии сообщала о распродаже крестьянских наделов, о том, что голод и закон о выходе из сельской общины усилили процесс обезземеления крестьян. Вот хутор Борисовка. Здесь 27 домов, которые владеют 543 десятинами пахотной земли. За время голода 5 домохозяев продали в вечность 31 дес. по 25-33 руб. за десятину, а земля стоит раза в 3-4 дороже. Здесь же 7 домов заложили 177 дес., получив по 18-20 руб. за десятину на 6 лет по 12 процентов в год. Если принять во внимание обнищалость населения и бешеные проценты, то с уверенностью можно сказать: из 177 десятин половина должна перейти в руки ростовщика, ибо такую громадную сумму в течение 6 лет вряд ли сможет уплатить и половина должников.

В своей статье "Крупное помещичье и мелкое крестьянское землевладение в России", опубликованной в "Правде", Ленин наглядно показывал рабочим и крестьянам, какие громадные земельные богатства находятся в руках паразитов-помещиков. Только у 30 тысяч крупнейших помещиков было около 70 миллионов десятин земли. Столько же земли приходилось на долю 10 миллионов крестьянских дворов. На каждого крупного помещика в среднем приходилось по 2.300 десятин, на каждый крестьянский двор, считая и кулацкие дворы, - в среднем 7 десятин, при этом 5 миллионов маломощных крестьянских дворов, то есть половина всего крестьянства, имели на двор не более одной - двух десятин земли. Эти факты наглядно показывали, что корень крестьянской нищеты и голодовок лежит в крупном помещичьем землевладении, в пережитках крепостничества, от которых крестьянство может избавиться лишь через революцию, руководимую рабочим классом.

Через рабочих, связанных с деревней, "Правда" проникала в деревню, пробуждая к революционной борьбе передовых крестьян.

В период создания "Правды" нелегальные социал-демократические организации находились целиком в руках большевиков. Легальные же формы организации - думская фракция, печать, страховые кассы, профсоюзы - не были еще вполне отвоеваны у меньшевиков. Нужна была решительная борьба большевиков за изгнание ликвидаторов из легальных организаций рабочего класса. Эта борьба увенчалась успехом, благодаря "Правде".

"Правда" стояла в центре борьбы за партийность, за воссоздание массовой рабочей революционной партии. "Правда" сплачивала легальные организации вокруг подпольных очагов большевистской партии и направляла рабочее движение к одной определенной цели - к подготовке революции.

У "Правды" было огромное количество рабочих корреспондентов. Только за один год в ней было напечатано свыше 11 тысяч рабочих корреспонденции. Но "Правда" связывалась с рабочими массами не только путем писем и корреспонденции. Многочисленные рабочие с предприятий каждый день заходили в редакцию. В редакции "Правды" была сосредоточена значительная часть организационной работы партии. Здесь устраивались встречи с представителями местных партийных ячеек, сюда приходили сведения о партийной работе на фабриках и заводах, отсюда передавались партийные директивы Петербургского комитета и Центрального Комитета партии.

В результате двух с половиной лет упорной борьбы с ликвидаторами за воссоздание массовой революционной рабочей партии большевики добились того, что к лету 1914 года за большевистской партией, за "правдистской" тактикой шло четыре пятых активных рабочих России. Об этом говорил, например, тот факт, что из общего количества 7 тысяч рабочих групп, делавших в 1914 году сборы на рабочие газеты, 5.600 групп собирали деньги на большевистскую печать и только 1.400 групп - на меньшевистскую. У меньшевиков зато было много "богатых друзей" из либеральной буржуазии и буржуазной интеллигенции, которые давали больше половины средств, необходимых на содержание меньшевистской газеты.

Большевиков тогда называли "правдистами". С "Правдой" росло целое поколение революционного пролетариата, которое провело потом Октябрьскую социалистическую революцию. За "Правдой" стояли десятки и сотни тысяч рабочих. В годы революционного подъема (1912-1914) был заложен прочный фундамент массовой большевистской партии, которого не могли разрушить никакие преследования царизма в период империалистической войны.

"Правда" 1912 года - это закладка фундамента для победы большевизма в 1917 году" (Сталин).

Другим общероссийским легальным органом партии была большевистская фракция в IV Государственной думе.

В 1912 году правительство назначило выборы в IV думу. Участию в выборах наша партия придавала большое значение. Думская социал-демократическая фракция и газета "Правда" являлись основными опорными легальными пунктами общероссийского масштаба, через которые большевистская партия проводила свою революционную работу в массах.

Большевистская партия выступила на выборах в думу самостоятельно, под своими собственными лозунгами, нанося удары одновременно и правительственным партиям и либеральной буржуазии (кадетам). Избирательную кампанию большевики вели под лозунгами демократической республики, 8-часового рабочего дня, конфискации помещичьей земли.

Выборы в IV думу происходили осенью 1912 года. В начале октября правительство, недовольное ходом выборов в Петербурге, попыталось нарушить избирательные права рабочих на ряде крупнейших заводов. В ответ на это Петербургский комитет нашей партии, по предложению тов. Сталина, призвал рабочих крупнейших предприятий к однодневной забастовке. Поставленное в затруднительное положение, правительство вынуждено было уступить, и рабочие на собраниях получили возможность выбирать тех, кого хотели. Рабочие громадным большинством голосовали за "Наказ" уполномоченным и депутату, составленный тов. Сталиным. "Наказ петербургских рабочих своему рабочему депутату" напоминал о неразрешенных задачах 1905 года.

"... Мы думаем, - говорилось в "Наказе", - что Россия живет накануне грядущих массовых движений, быть может, более глубоких, чем в пятом году... Застрельщиком этих движений будет, как и в пятом году, наиболее передовой класс русского общества, русский пролетариат. Союзником же его может быть лишь многострадальное крестьянство, кровно заинтересованное в раскрепощении России".

"Наказ" заявлял, что будущие выступления народа должны принять форму борьбы на два фронта - как против царского правительства, так и против либеральной буржуазии, ищущей соглашения с царизмом.

Ленин придавал большое значение "Наказу", призывавшему рабочих к революционной борьбе. И рабочие в своих резолюциях откликались на этот призыв.

Большевики победили на выборах, и в думу от рабочих Петербурга был избран тов. Бадаев.

Рабочие выбирали в думу отдельно от остальных слоев населения (так называемая рабочая курия). Из девяти депутатов от рабочей курии шесть были членами большевистской партии: Бадаев, Петровский, Муранов, Самойлов, Шагов и Малиновский (впоследствии оказавшийся провокатором). Большевистские депутаты прошли от крупнейших промышленных центров, в которых насчитывалось не менее 4/5 рабочего класса. Но некоторые ликвидаторы были избраны не от рабочих, то есть не по рабочей курии. Поэтому в думе оказалось 7 ликвидаторов против 6 большевиков. Первоначально большевики и ликвидаторы образовали в думе одну общую социал-демократическую фракцию. После упорной борьбы с ликвидаторами, мешавшими революционной работе большевиков, депутаты-большевики в октябре 1913 года, по указанию ЦК большевистской партии, вышли из объединенной социал-демократической фракции и образовали самостоятельную большевистскую фракцию.

Большевистские депутаты выступали в думе с революционными речами, в которых разоблачали самодержавный строй, делали запросы правительству о расправах с рабочими, о бесчеловечной эксплуатации рабочих капиталистами.

Они выступали в думе также по аграрному вопросу, призывали в своих речах крестьян к борьбе против крепостников-помещиков, разоблачали кадетскую партию, стоявшую против конфискации помещичьих земель и передачи их крестьянам.

Большевики внесли в Государственную думу законопроект о 8-часовом рабочем дне, который, конечно, не был принят черносотенной думой, но сыграл большую агитационную роль.

Большевистская фракция в думе была тесно связана с ЦК партии, с Лениным и получала от него указания. Непосредственно руководил ею во время своего пребывания в Петербурге тов. Сталин.

Не ограничиваясь работой в думе, депутаты-большевики развили большую деятельность вне думы. Они выезжали на фабрики и заводы, ездили по рабочим центрам страны с докладами, устраивали тайные собрания, на которых разъясняли решения партии, создавали новые партийные организации. Депутаты умело сочетали легальную деятельность с нелегальной, подпольной работой.

К. Маркс Гражданская война во Франции. Часть 4

lecturer — Tue, 05 May 2026 14:59:11 GMT

Часть 4/6 Парижская коммуна 1871

00:07:57

Часть 5/6 Парижская Коммуна 1871

00:09:20

Часть 6/6 - Парижская Коммуна 1871

00:10:37

IV

Первая попытка рабовладельческого заговора покорить Париж, заняв его прусскими войсками, не удалась из-за отказа Бисмарка. Вторая попытка, сделанная 18 марта, окончилась поражением армии и бегством правительства в Версаль, куда за ним, по его приказу, бросив работу, последовала и вся администрация. Прикрываясь мирными переговорами с Парижем, Тьер выигрывал время для приготовления к войне с ним. Но где было взять армию? Остатки линейных полков были малочисленны и ненадежны. Настойчивые призывы Тьера к провинции помочь Версалю национальной гвардией и волонтерами встретили решительный отказ.

Только Бретань послала кучку шуанов²⁴¹, которые сражались под белым знаменем, с нашитым на груди у каждого из них сердцем Христа из белой ткани; их боевой клич был: «Vive le Roi!» (Да здравствует король!). Таким образом, Тьер мог только наскоро собрать разношерстную толпу матросов, солдат морской пехоты, папских зуавов, жандармов Валантена, полицейских и mouchards* Пьетри. Эта армия была бы ничтожна до смешного, если бы не постепенно прибывавшие военнопленные бонапартовской армии, которых Бисмарк отпускал в количестве, достаточном, чтобы с одной стороны, могла вестись гражданская война и чтобы, с другой стороны, можно было держать Версаль в рабской зависимости от Пруссии. Во время этой войны версальская полиция должна была наблюдать за версальской армией, а жандармам приходилось всегда становиться на самые опасные места, чтобы увлечь ее за собой.

Павшие форты были не завоеваны, а куплены. Героизм коммунаров показал Тьеру, что для того, чтобы сломить сопротивление Парижа, недостаточно ни его стратегических способностей, ни находящихся в его распоряжении штыков.

Между тем его отношения с провинцией становились все более натянутыми. В Версале не получили ни одного сочувственного адреса, который мог бы хоть сколько-нибудь ободрить Тьера я его «помещичью палату». Наоборот, со всех сторон прибывали депутации и письменные обращения, настаивавшие далеко не в почтительном тоне на примирении с Парижем на основе недвусмысленного признания республики, утверждения коммунальных свобод и роспуска Национального собрания, срок полномочий которого уже истек. Депутаций и письменных обращений появлялось столько, что Дюфор, министр юстиции Тьера, приказал государственным прокурорам в циркуляре от 23 апреля считать «призывы к примирению» преступлением? Видя безнадежность похода против Парижа, Тьер решил переменить тактику и назначил на 30 апреля муниципальные выборы для всей страны по новому закону, навязанному им Национальному собранию. Действуя то интригами своих префектов, то угрозами своей полиции, он был уверен, что выборы в провинции дадут Национальному собранию ту моральную силу, которой оно никогда не имело, и что он, наконец, получит от провинции материальную силу для покорения Парижа.

Свою разбойничью войну против Парижа, восхваляемую в его собственных бюллетенях, и попытки его министров установить господство террора во всей Франции Тьер с самого начала старался дополнить маленькой комедией примирения, которая должна была служить нескольким целям: она должна была обмануть провинцию, привлечь к нему элементы среднего класса Парижа и, главное, дать возможность мнимым республиканцам Национального собрания прикрыть доверием к Тьеру свою измену Парижу. 21 марта, когда у Тьера еще не было армии, он заявил Национальному собранию: «Будь что будет, а я не пошлю войска в Париж».

27 марта он снова объявил: «Я вступил в должность, когда республика была уже совершившимся фактом, в я твердо решил сохранить ее».

В действительности же он именем республики подавил революцию в Лионе и в Марселе²⁴², в то время как его «помещичья палата» в Версале встречала диким ревом само слово «республика». После этого славного подвига он низвел «совершившийся факт» до уровня предполагаемого факта. Орлеанские принцы, которых он из предосторожности выпроводил из Бордо, получили теперь возможность, явно в нарушение закона, плести интриги в Дрё. бесконечных совещаниях с парижскими и провинциальными делегатами, - как ни различны были его заявления по тону и оттенку, меняясь в зависимости от времени и обстоятельств, - всегда сводились к тому, что необходимо отомстить «той кучке преступников, которые виновны в убийстве Клемана Тома и Леконта».

Конечно, при этом само собой подразумевалось, что Париж и Франция должны безоговорочно признать самого г-на Тьера лучшей из республик, подобно тому как сам Тьер в 1830 г. признал лучшей из республик Луи-Филиппа. Однако даже и эти уступки он старался поставить под сомнение посредством тех официальных комментариев, которые им давали его министры в Национальном собрании. Но, не удовлетворяясь этим, он действовал еще и через Дюфора. Старый орлеанистский адвокат Дюфор всегда играл роль верховного судьи при осадном положении как теперь, в 1871 г., при Тьере, так и в 1839 г. при Луи-Филиппе и в 1849 г. во время президентства Луи Бонапарта²⁴³. Когда он не занимал должности министра, он наживался, защищая парижских капиталистов, и в то же время наживал политический капитал, нападая на законы, которые сам издал. Не довольствуясь поспешным проведением через Национальное собрание ряда репрессивных законов, которые должны были после падения Парижа уничтожить последние остатки республиканской свободы во Франции²⁴⁴, он как бы указывал на будущую участь Парижа следующей мерой: делопроизводство военных судов казалось ему чересчур длинной процедурой - он сократил его²⁴⁵ и составил новый драконовский закон о ссылке. Революция 1848 г., уничтожив смертную казнь за политические преступления, заменила ее ссылкой. Луи Бонапарт не решился, по крайней мере открыто, восстановить режим гильотины. Помещичьему Собранию, которое еще не осмеливалось даже намекнуть, что парижане в его глазах не бунтовщики, а разбойники, пришлось пока ограничить подготовку мести Парижу новым дюфоровским законом о ссылке. При таких обстоятельствах Тьер не мог бы продолжать свою комедию примирения, если бы эта комедия не вызвала - чего он в сущности и желал - бешеную ярость депутатов «помещичьей палаты», которые из-за своего тупоумия не могли понять ни его игры, ни необходимости его лицемерия, притворства и медлительности.

Ввиду предстоявших 30 апреля муниципальных выборов Тьер разыграл 27 апреля одну из своих сцен примирения. Среди потока сентиментальных фраз он воскликнул с трибуны Национального собрания: Существует только один заговор против республики - парижский заговор, вынуждающий нас проливать французскую кровь. Но я повторяю еще и еще раз: пусть сложат свое нечестивое оружие те, которые его подняли, и мы, немедленно остановив карающий меч, заключим мирный договор, из которого будет исключена только кучка преступников».

В ответ на яростные крики депутатов «помещичьей палаты», перебивавших его речь, он сказал: «Скажите мне, господа, убедительно прошу вас, разве я не прав? Разве вы действительно жалеете, что я мог сказать по справедливости, что преступников только кучка? Разве это не счастье среди наших бедствий, что люди, которые были способны пролить кровь генералов Клемана Тома и Леконта, являются лишь редким исключением?»

Однако Франция оставалась глуха к речам Тьера, льстившего себя надеждой пленить всех пением парламентской сирены. Из 700000 муниципальных советников, выбранных в оставшихся у Франции 35000 общин, легитимисты, орлеанисты и бонапартисты не смогли вместе провести даже 8000 своих приверженцев. Дополнительные выборы привели к результатам, еще более враждебным правительству Тьера. Национальное собрание не только не получило от провинции крайне необходимой ему материальной силы, но потеряло последнее право на роль моральной силы: право считать себя выразителем всеобщей воли страны. В довершение поражения вновь избранные муниципальные советы всех французских городов открыто угрожали узурпировавшему власть Версальскому собранию контрсобранием в Бордо.

Для Бисмарка настала тогда долгожданная минута решительного вмешательства. Тоном повелителя он приказал Тьеру прислать во Франкфурт уполномоченных для окончательного заключения мира. Униженно и покорно исполняя приказание своего хозяина и господина, Тьер поспешил послать во Франкфурт своего верного Жюля Фавра в сопровождении Пуйе- Кертье. Пуйе-Кертье - «видный» руанский хлопчатобумажный фабрикант, горячий, даже холопский, сторонник Второй империи, не видевший в ней никаких недостатков, кроме торгового договора с Англией²⁴⁶, который вредил интересам его как фабриканта. Как только Тьер еще в Бордо назначил его министром финансов, он начал нападать на этот «злосчастный» договор, намекал на его скорую отмену и имел даже наглость немедленно попробовать, хотя и безуспешно (так как не спросил разрешения Бисмарка), вв,ести старые покровительственные пошлины против Эльзаса, чему, по его словам, не мешали тогда никакие прежние международные договоры. Этот человек смотрел на контрреволюцию как на средство понижения заработной платы в Руане, а на уступку французских провинций как на средство повысить цены на свои товары во Франции. Разве такой человек не был предназначен для того, чтобы Тьер выбрал его в помощники Жюля Фавра для осуществления его последнего, завершающего предательства?

Когда эта милая пара уполномоченных приехала во Франкфурт, Бисмарк грубо и властно сразу поставил их перед выбором: «Или восстановление империи, или беспрекословное принятие моих условий мира!» Условия его предусматривали сокращение сроков уплаты военной контрибуции и занятие парижских фортов прусскими войсками до тех пор, пока Бисмарк не будет доволен положением дел во Франции. Таким образом, Пруссия была признана верховным судьей во внутренних делах Франции! Зато он выразил полную готовность отпустить из плена бонапартовскую армию для истребления Парижа и оказать ей прямую помощь войсками императора Вильгельма. В залог того, что сдержит свое слово, он отсрочил уплату первой части контрибуции до «умиротворения» Парижа. Тьер и его уполномоченные набросились, конечно, на такую приманку с жадностью. 10 мая они подписали мирный договор, и уже 18 мая он был благодаря их стараниям утвержден Национальным собранием.

В промежуток времени от заключения мира до возвращения из плена бонапартовских войск Тьер находил нужным продолжать свою комедию примирения. Это было тем более необходимо, что его республиканские приспешники крайне нуждались в подходящем предлоге, чтобы смотреть сквозь пальцы на подготовку кровавой бойни в Париже. Еще 8 мая он ответил депутации среднего класса, пришедшей уговаривать его примириться: «Как только инсургенты согласятся на капитуляцию, ворота Парижа будут на неделю открыты для всех, кроме убийц генералов Клемана Тома и Леконта».

Несколько дней спустя, когда «помещичья палата» потребовала от него объяснения по поводу этого обещания, он уклонился от ответа, но многозначительно заметил: «Говорю вам, что между вами есть нетерпеливые люди, которые слишком уж спешат. Пусть потерпят еще неделю; к концу недели уже не будет никакой опасности, и задача будет соответствовать их отваге и способностям».

Как только Мак-Магон смог заверить его, что он скоро вступит в Париж, Тьер заявил Национальному собранию, что он вступит в Париж с законом в руках и заставит мерзавцев, проливших кровь солдат и разрушивших публичные памятники, поплатиться за свои преступления».

Когда решительная минута приблизилась, он заявил Национальному собранию, что он «не даст пощады»; Парижу он заявил, что приговор ему уже произнесен, а своим бонапартовским разбойникам, - что правительство позволяет им мстить Парижу сколько им угодно.

Наконец, когда 21 мая измена открыла генералу Дуэ ворота Парижа, Тьер раскрыл 22 мая «помещичьей палате» «цель» своей комедии примирения, которую она так упорно не хотела понять: «Я говорил вам несколько дней назад, что мы приближаемся к нашей цели: сегодня я пришел сказать вам, что цель достигнута. Порядок, справедливость и цивилизация, наконец, одержали победу!»

Да, это была победа. Цивилизация и справедливость буржуазного строя выступают в своем истинном, зловещем свете, когда его рабы и угнетенные восстают против господ. Тогда эта цивилизация и эта справедливость являются ничем не прикрытым варварством и беззаконной местью. Каждый новый кризис в классовой борьбе производящих богатство против присваивающих его показывает этот факт все с большей яркостью. Перед небывалыми гнусностями 1871 г. бледнеют даже зверства буржуазии в июне 1848 года. Самоотверженный героизм, с которым весь парижский народ - мужчины, женщины и дети - еще целую неделю сражался после того, как версальцы вступили в город, отражает величие его дела так же ярко, как зверские бесчинства солдатни отражают весь дух той цивилизации, наемными защитниками и мстителями за которую они были. Поистине великолепна эта цивилизация, которая очутилась перед трудной задачей, куда девать груды трупов людей, убитых ею уже после окончания боя!

Чтобы найти что-либо похожее на поведение Тьера и его кровавых собак, надо вернуться к временам Суллы и обоих римских триумвиратов²⁴⁷. Те же хладнокровные массовые убийства людей; то же безразличное отношение палачей к полу и возрасту жертв; та же система пыток пленных; те же гонения. только на этот раз уже против целого класса; та же дикая травля скрывшихся вождей, чтобы никто из них не спасся; те же доносы на политических и личных врагов; та же равнодушная зверская расправа с людьми, совершенно непричастными к борьбе. Разница только в том, что римляне не имели митральез, чтобы толпами расстреливать обреченных, что у них не было «в руках закона», а на устах слова «цивилизация». А после всех этих ужасов посмотрите теперь на другую, еще более омерзительную сторону этой буржуазной цивилизации, описанную ее собственной печатью!

Парижский корреспондент одной лондонской консервативной газеты пишет: «Вдали еще раздаются отдельные выстрелы; раненые, брошенные на произвол судьбы, умирают между памятниками кладбища Пер-Лашез; 6000 инсургентов, охваченные ужасом и отчаянием, бродят, заблудившись в лабиринтах катакомб; по улицам гонят толпы несчастных, чтобы расстрелять их из митральез. Возмутительно видеть в такую минуту, что кафе переполнены любителями абсента и игры в биллиард и в домино, а кокотки нагло разгуливают по бульварам, в то время как звуки оргий, раздающиеся из cabinets particuliers* богатых ресторанов, нарушают ночную тишину!»

Г-н Эдуар Эрве пишет в «Journal de Paris»²⁴⁸, версальской газете, запрещенной Коммуной: «Форма, в которой парижское население (!) вчера выражало свою радость, действительно более чем легкомысленна, и мы боимся, что дальше будет еще хуже. Париж имеет праздничный вид, что совершенно неуместно; если мы не хотим заслужить имени Parisiens de la decadence**, то надо это прекратить».

Затем он приводит выдержку из Тацита: «И вот на следующее утро после этой ужасной борьбы и даже раньше, чем она полностью закончилась, Рим, подлый и развратный, снова опустился в то болото распутства, которое разрушало его тело и оскверняло его душу - alibi proelia et vulnera, alibi balneae popinaeque (здесь битвы и раны, там бани и пиры)»²⁴⁹.

Г-н Эрве забывает лишь, что то «парижское население», о котором он говорит, есть только население тьеровского Парижа, Парижа francs-fileurs, толпами возвращающихся из Версаля, Сен-Дени, Рюэя и Сен-Жермена; это действительно Париж «времен упадка».

Эта преступная цивилизация, основанная на порабощении труда, при каждом кровавом триумфе заглушает крики своих жертв, самоотверженных борцов за новое, лучшее общество, воем травли и клеветы, который отдается эхом во всех концах света. Спокойный Париж рабочих, Париж Коммуны, превращается внезапно этими алчущими крови сторожевыми псами «порядка» в какой-то ад. Что говорит это чудовищное превращение рассудку буржуазии всех стран? Только то, что Коммуна устроила заговор против цивилизации! Народ Парижа с воодушевлением жертвует собой за Коммуну: ни одна из известных истории битв не знала такого самопожертвования. Что это значит? Только то, что Коммуна эта была не правительством народа, а насильственным захватом власти кучкой преступников! Парижские женщины с радостью умирают и на баррикадах и на месте казни. Что это значит? Только то, что злой дух Коммуны сделал из них Мегер и Гекат! Умеренность Коммуны во все время ее двухмесячного полного господства может сравниться только с геройским мужеством ее защиты. Что это значит? Только то, что Коммуна в течение двух месяцев скрывала под личиной умеренности и гуманности свою дьявольскую кровожадность, с тем чтобы дать ей свободно вылиться во время предсмертной агонии!

Рабочий Париж в своем геройском самопожертвовании предал огню также здания и памятники. Когда поработители пролетариата рвут на куски его живое тело, то пусть они не надеются с торжеством вернуться в свои неповрежденные жилища. Версальское правительство кричит: «Поджог!» и нашептывает своим прихвостням вплоть до самых далеких деревень такой лозунг: «Травите повсюду моих врагов, как простых поджигателей». Буржуазия всего мира наслаждается массовым убийством людей после битвы, и она же возмущается, когда «оскверняют» кирпич и штукатурку!

Когда правительства дают своим военным флотам официальное разрешение «убивать, жечь и разрушать», есть ли это разрешение поджогов? Когда английские войска бессмысленно сожгли Капитолий в Вашингтоне и летний дворец китайского императора²⁵⁰, - был ли это поджог? Когда пруссаки не из военных соображений, а просто из чувства злобной мести, используя керосин, сжигали такие города как, например, Шатоден и многочисленные деревни - был ли это поджог? Когда Тьер в течение шести педель бомбардировал Париж, уверяя, что желает поджечь только те дома, в которых есть люди, был ли это поджог? - На войне огонь - столь же законное оружие, как и всякое другое. Здания, занятые неприятелем, бомбардируют, чтобы их сжечь. Когда обороняющимся приходится оставлять эти здания, они сами предают их огню, чтобы нападающие не могли укрепиться в них. Неизбежная судьба всех зданий, оказавшихся во время сражения перед фронтом какой бы то ни было регулярной армии, - быть сожженными. Но в войне рабов против их угнетателей, в этой единственной правомерной войне, какую только знает история, такие меры считают совершенно недопустимыми! Коммуна пользовалась огнем как средством обороны в самом строгом смысле слова; она воспользовалась им, чтобы не допустить версальские войска в те длинные, прямые улицы, которые Осман специально приспособил для артиллерийского огня; она воспользовалась им, чтобы прикрыть свое отступление, так же как версальцы, наступая, применяли гранаты, которые разрушили не меньше домов, чем огонь Коммуны. Еще до сих пор остается спорным вопрос, какие здания зажжены были наступавшими, какие - оборонявшимися. Да и оборонявшиеся только тогда стали пользоваться огнем, когда версальские войска уже начали свои массовые расстрелы пленных. - К тому же Коммуна открыто объявила заранее, что если ее доведут до крайности, то она похоронит себя под развалинами Парижа и сделает из Парижа вторую Москву; такое же обещание давало раньше правительство национальной обороны, но, конечно, только для того, чтобы замаскировать свою измену. Для этого Трошю и приготовил запас керосина. Коммуна знала, что враги ее нисколько не дорожат жизнью парижан, но очень дорожат своими домами в Париже. А Тьер, со своей стороны, объявил, что он будет мстить беспощадно. Когда, с одной стороны, армия его уже была готова к бою, а с другой - пруссаки заперли все выходы, он воскликнул: «Я буду беспощаден! Искупление должно быть полное, суд строгий!» Если парижские рабочие поступали, как вандалы, то это был вандализм отчаянной обороны, а не вандализм торжествующих победителей, каким был тот вандализм, в котором повинны христиане, истребившие действительно бесценные памятники искусства древнего языческого мира; но даже этот вандализм историк оправдал, потому что он был неизбежным и сравнительно незначительным моментом в титанической борьбе нового, нарождавшегося общества против разлагавшегося старого. И уже всего менее эти меры рабочих Парижа походили на вандализм Османа, уничтожившего исторический Париж, чтобы очистить место Парижу проходимцев!

А совершенная Коммуной казнь шестидесяти четырех заложников во главе с парижским архиепископом! В июне 1848 г. буржуазия и ее армия восстановили давно уже исчезнувший военный обычай расстрела беззащитных пленных. Этому зверскому обычаю затем более или менее строго следовали при всех расправах с народными восстаниями в Европе и Индии - явное доказательство, что он является действительным «прогрессом цивилизации»! С другой стороны, пруссаки во Франции снова ввели обычай брать заложников - ни в чем не повинных людей, которые своей жизнью должны были отвечать за действия других. Когда Тьер, как мы видели, еще в начале войны с Парижем ввел гуманный обычай расстрела пленных коммунаров, Коммуна была вынуждена для спасения жизни этих пленных прибегнуть к прусскому обычаю брать заложников. Продолжая, тем не менее, расстреливать пленных, версальцы снова и снова сами отдавали на казнь своих заложников. Как же можно было еще дольше щадить их жизнь после той кровавой бани, которой преторианцы²⁵¹ Мак- Магона отпраздновали свое вступление в Париж? Неужели и последняя защита от неостанавливающегося ни перед чем зверства буржуазного правительства - взятие заложников - должна была стать только шуткой? Истинный убийца архиепископа Дарбуа - Тьер. Коммуна несколько раз предлагала обменять архиепископа и многих других священников на одного только Бланки, находившегося в руках Тьера. Но последний упорно отказывался от этого обмена. Он внал, что, освобождая Бланки, он даст Коммуне голову, архиепископ же гораздо более будет полезен ему, когда будет трупом. В этом случае Тьер подражал Кавеньяку. С какими криками возмущения Кавеньяк и его «люди порядка» обвиняли в июне 1848 г. инсургентов в убийстве архиепископа Афра! На деле они прекрасно знали, что архиепископ был застрелен солдатами партии порядка. Г-н Жакме, генеральный викарий архиепископа, бывший очевидцем, сейчас же после происшествия засвидетельствовал им это.

То, что партия порядка при всех своих кровавых оргиях распространяла столько клеветы о своих жертвах, доказывает лишь, что современные буржуа считают себя законными наследниками прежних феодалов, которые признавали за собой право употреблять против плебеев всякое оружие, тогда как наличие любого оружия в руках плебея само по себе уже являлось преступлением.

Заговор господствующего класса для подавления революции при помощи гражданской войны под покровительством чужеземного завоевателя, заговор, который мы проследили с 4 сентября до вступления преторианцев Мак-Магона в ворота Сен-Клу, этот заговор закончился кровавой бойней в Париже. Бисмарк самодовольно смотрит на развалины Парижа и, вероятно, видит в них первый шаг ко всеобщему разрушению больших городов, о котором он мечтал, когда был еще только простым помещиком - депутатом прусской chambre introuvable 1849 года²⁵². Он самодовольно любуется трупами парижских пролетариев. Для него это не только искоренение революции, но и уничтожение Франции, которая теперь в самом деле обезглавлена, и притом самим же французским правительством. Поверхностный, как все преуспевающие государственные мужи, он видит лишь внешнюю сторону этого чудовищного исторического события. Разве видели до сих пор в истории победителя, который решился бы увенчать свою победу ролью не только жандарма, но и наемного убийцы в руках побежденного правительства? Между Пруссией и Коммуной не было войны. Наоборот, Коммуна согласилась на предварительные условия мира, и Пруссия объявила нейтралитет. Значит, Пруссия не была воюющей стороной. Она действовала, как подлый убийца, потому что не подвергалась при этом никакой опасности, как наемный убийца, потому что она заранее обусловила падением Парижа уплату ей 500 миллионов - этой кровавой цены убийства. Вот тут-то и проявился истинный характер войны, которая была ниспослана провидением для наказания безбожной и развратной Франции рукой глубоконравственной и набожной Германии! Это небывалое нарушение международного права даже с точки зрения юристов старого мира вместо того, чтобы заставить «цивилизованные» правительства Европы объявить вне закона преступное прусское правительство, бывшее простым орудием в руках с.-петербургского кабинета, дало им только повод обсуждать вопрос, - не выдать ли версальскому палачу и те его немногие жертвы, которым удалось проскользнуть через двойную цепь, окружавшую Париж!

После самой ужасной войны новейшего времени армия победившая и армия побежденная соединяются для совместной кровавой расправы с пролетариатом. Такое неслыханное событие не доказывает, как думал Бисмарк, что новое, пробивающее себе дорогу общество потерпело окончательное поражение, - нет, оно доказывает полнейшее разложение старого буржуазного общества. Высший героический подъем, на который еще способно было старое общество, есть национальная война, и она оказывается теперь чистейшим мошенничеством правительства; единственной целью этого мошенничества оказывается-отодвинуть на более позднее время классовую борьбу, и когда классовая борьба вспыхивает пламенем гражданской войны, мошенничество разлетается в прах. Классовое господство уже не может больше прикрываться национальным мундиром; против пролетариата национальные правительства едины суть!

После троицына дня 1871 г. не может уже быть ни мира, ни перемирия между французскими рабочими и присвоителями продукта их труда. Железная рука наемной солдатни может быть и придавит на время оба эти класса, но борьба их неизбежно снова возгорится и будет разгораться все сильнее, и не может быть никакого сомнения в том, кто, в конце концов, останется победителем: немногие ли присвоители или огромное большинство трудящихся. А французские рабочие являются лишь авангардом всего современного пролетариата.

Европейские правительства продемонстрировали перед лицом Парижа международный характер классового господства, а сами вопят на весь мир, что главной причиной всех бедствий является Международное Товарищество Рабочих, то есть международная организация труда против всемирного заговора капитала. Тьер обвиняет эту организацию в том, что она - деспот труда, а выдает себя за освободителя труда. Пикар приказал не допускать какие-либо сношения французских членов Интернационала с его членами за границей; граф Жобер, превратившийся в мумию соучастник Тьера по 1835 г., заявил, что главной задачей каждого правительства цивилизованной страны должно быть искоренение Интернационала.

«Помещичья палата» поднимает против него вой, а европейская печать хором поддерживает ее. Один уважаемый французский писатель*, ничего общего не имеющий с нашим Товариществом, сказал о нем: «Члены Центрального комитета национальной гвардии и большая часть членов Коммуны - самые деятельные, ясные и энергичные головы Международного Товарищества Рабочих... Это - люди безусловно честные, искренние, умные, полные самоотвержения, чистые и фанатичные в хорошем смысле этого слова».

Буржуазный рассудок, пропитанный полицейщиной, разумеется, представляет себе Международное Товарищество Рабочих в виде какого-то тайного заговорщического общества, центральное правление которого время от времени назначает восстания в разных странах. На самом же деле наше Товарищество есть лишь международный союз, объединяющий самых передовых рабочих разных стран цивилизованного мира. Где бы и при каких бы условиях ни проявлялась классовая борьба, какие бы формы она ни принимала, - везде на первом месте стоят, само собой разумеется, члены нашего Товарищества. Та почва, на которой вырастает это Товарищество, есть само современное общество. Это Товарищество не может быть искоренено, сколько бы крови ни было пролито. Чтобы искоренить его, правительства должны были бы искоренить деспотическое господство капитала над трудом, то есть искоренить основу своего собственного паразитического существования.

Париж рабочих с его Коммуной всегда будут чествовать как славного предвестника нового общества. Его мученики навеки запечатлены в великом сердце рабочего класса. Его палачей история уже теперь пригвоздила к тому позорному столбу, от которого их не в силах будут освободить все молитвы их попов.

Генеральный Совет: М. Дж. Бун, Ф. Брадник, Г. X. Баттери, Кэйхил, Делаэ, Уильям Хейлз, А. Эрман, Кольб, Ф. Лесснер, Дохнер, Дж.

П. Мак-Доннел, Джордж Милнер, Томас Моттерсхед, Ч.

Милс, Чарлз Марри, Пфендер, Роч, Роша, Рюль, Садлер, О. Серрайе, Кауэлл Степни, Альф. Тейлор, Уильям Таунсенд Секретари-корреспонденты: Эжен Дюпон - для Франции; Карл Маркс - для Германии и Голландии; Ф. Энгельс - для Бельгии и Испании;

Герман Юнг - для Швейцарии; П. Джоваккини - для Италии; Зеви Морис, - для Венгрии; Антоний Жабицкий - для Польши; Джемс Кон - для Дании;

И. Г. Эккариус - для Соединенных Штатов.

Герман Юнг, председательствующий Джон Уэстон, казначей Джордж Харрис, финансовый секретарь Джон Хейлз, генеральный секретарь 256, Хай Холборн, Лондон, Уэстерн Сентрал, 30 мая 1871 г.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2
Том 17

К. МАРКС. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВО ФРАНЦИИ.
Воззвание генерального Совета
Международного Товарищества Рабочих 317-370

I 321-330
II 331-338
III 339-354
IV 355-367
Приложения 368-370
I 368-369
II 369-370

К. Маркс Гражданская война во Франции. Часть 3

lecturer — Tue, 05 May 2026 13:55:57 GMT

Часть 1/6 Парижская Коммуна 1871 -

00:09:47

Часть 2/6 Парижская коммуна 1871

00:08:42

Часть 3/6 - Парижская коммуна 1871

00:08:57

III

Утром 18 марта 1871 г. Париж был разбужен громовыми криками: «Vive la Commune!»*

Что же такое Коммуна, этот сфинкс, задавший такую тяжелую загадку буржуазным умам?

«Парижские пролетарии», - писал Центральный комитет в своем манифесте о 18 марта, - «видя несостоятельность и измену господствующих классов, поняли, что для них пробил час, когда они должны спасти положение, взяв в свои руки управление общественными делами... Они поняли, что на них возложен этот повелительный долг, что им принадлежит неоспоримое право стать господами собственной судьбы, взяв в свои руки правительственную власть»²²⁴.

Но рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей.

Централизованная государственная власть с ее вездесущими органами: постоянной армией, полицией, бюрократией, духовенством и судейским сословием, - органами, построенными по принципу систематического и иерархического разделения труда, - существует со времен абсолютной монархии, когда она служила сильным оружием нарождавшемуся буржуазному обществу в его борьбе с феодализмом. Но прерогативы феодальных сеньоров, местные привилегии, городские и цеховые монополии и провинциальные уложения - весь этот средневековый хлам задерживал ее развитие. Исполинская метла французской революции XVIII века смела весь этот отживший хлам давно минувших веков и таким образом одновременно очистила общественную почву от последних помех для той надстройки, которой является здание современного государства. Это здание воздвигнуто было при Первой империи, которая сама была создана коалиционными войнами старой полуфеодальной Европы против новой Франции. При последующих режимах правительство, будучи подчинено парламентскому контролю, то есть непосредственному контролю имущих классов, не только превратилось в рассадник неисчислимых государственных долгов и тяжелых налогов; оно не только стало яблоком раздора между конкурирующими фракциями и авантюристами господствующих классов, которых непреодолимо влекли к нему предоставляемые им доходы и влиятельные и выгодные должности, - вместе с экономическими изменениями в обществе изменялся и его политический характер. По мере того как прогресс современной промышленности развивал, расширял и углублял классовую противоположность между капиталом и трудом, государственная власть принимала все более и более характер национальной власти капитала над трудом, общественной силы, организованной для социального порабощения, характер машины классового господства*. После каждой революции, означающей известный шаг вперед классовой борьбы, чисто угнетательский характер государственной власти выступает наружу все более и более открыто. Революция 1830 г. отняла власть у земельных собственников и отдала ее капиталистам, то есть из рук более отдаленных врагов рабочего класса передала ее более непосредственным его врагам. Буржуазные республиканцы именем февральской революции захватили государственную власть и употребили ее на то, чтобы устроить июньскую бойню; они этой бойней доказали рабочему классу, что «социальная» республика - это республика, обеспечивающая его социальное порабощение, а монархически настроенной массе буржуазии и классу землевладельцев, - что они могут без опасений предоставить буржуазным «республиканцам» заботы и денежные выгоды управления. Но после своего единственного июньского подвига буржуазные республиканцы должны были уступить первое место и перейти в последние ряды партии порядка, этой коалиции, образовавшейся из всех враждующих фракций и партий присваивающего класса, ставшего теперь в открытую противоположность к классам производительным. Самой подходящей формой для их совместного управления оказалась парламентарная республика с Луи Бонапартом в качестве ее президента; это был режим неприкрытого классового террора и умышленного оскорбления «подлой черни». По словам Тьера, парламентарная республика «меньше всего разделяла их» (различные фракции господствующего класса), но зато она открыла пропасть между этим немногочисленным классом и всем общественным организмом, существующим вне его. Если при прежних режимах раздоры внутри этого класса налагали все же известные ограничения на государственную власть, то теперь благодаря его объединению эти ограничения отпали. Ввиду угрожавшего восстания пролетариата объединившийся господствующий класс стал безжалостно и нагло пользоваться государственной властью как национальным орудием войны капитала против труда. Но его непрекращающийся крестовый поход против массы производителей заставил, с одной стороны, давать исполнительной власти все больше и больше прав для подавления сопротивления, с другой - постепенно отнимать у своей собственной парламентской твердыни - Национального собрания - все его средства обороны против исполнительной власти. Луи Бонапарт, представлявший собой эту исполнительную власть, разогнал представителей господствующего класса. Вторая империя явилась естественным следствием республики партии порядка.

Империя, которой coup d'etat служил удостоверением о рождении, всеобщее избирательное право - санкцией, а сабля - скипетром, заявляла, что она опирается на крестьянство, на эту обширную массу производителей, не втянутых непосредственно в борьбу между капиталом и трудом. Империя выдавала себя за спасительницу рабочего класса на том основании, что она разрушила парламентаризм, а вместе с ним и неприкрытое подчинение правительства имущим классам, и за спасительницу имущих классов на том основании, что она поддерживала их экономическое господство над рабочим классом. И, наконец, она претендовала на то, что объединила все классы вокруг вновь возрожденного ею призрака национальной славы. В действительности же империя была единственно возможной формой правления в такое время, когда буржуазия уже потеряла способность управлять нацией, а рабочий класс еще не приобрел этой способности. Весь мир приветствовал империю как спасительницу общества. Под ее господством буржуазное общество, освобожденное от политических забот, достигло такой высокой степени развития, о которой оно не могло и мечтать.

Промышленность и торговля разрослись в необъятных размерах; биржевая спекуляция праздновала свои космополитические оргии; нищета масс резко выступала рядом с нахальным блеском беспутной роскоши, нажитой надувательством и преступлением. Государственная власть, которая, казалось, высоко парит над обществом, была в действительности самым вопиющим скандалом этого общества, рассадником всяческой мерзости. Штыки Пруссии, которая сама жаждала перенести центр такой системы правления из Парижа в Берлин, обнажили всю гнилость этой государственной власти и одновременно гнилость спасенного ею общества. Режим империи есть самая проституированная и самая последняя форма той государственной власти, которую начало создавать зарождавшееся буржуазное общество как орудие своего освобождения от феодализма и которую вполне развитое буржуазное общество в конце концов превратило в орудие порабощения труда капиталом.

Прямой противоположностью империи была Коммуна. Лозунг «социальной республики», которым парижский пролетариат приветствовал февральскую революцию, выражал лишь неясное стремление к такой республике, которая должна была устранить не только монархическую форму классового господства, но и самое классовое господство. Коммуна и была определенной формой такой республики.

Париж, бывший резиденцией и центром старой правительственной власти, а вместе с тем и социальным оплотом французского рабочего класса, восстал с оружием в руках против попытки Тьера и его «помещичьей палаты» восстановить и увековечить эту старую правительственную власть, оставшуюся в наследство от империи. Париж мог сопротивляться только потому, что вследствие осады он избавился от армии и заменил ее национальной гвардией, главную массу которой составляли рабочие. Этот факт надо было превратить в установленный порядок, и потому первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом.

Коммуна образовалась из выбранных всеобщим избирательным правом по различным округам Парижа городских гласных. Они были ответственны и в любое время сменяемы.

Большинство их состояло, само собой разумеется, из рабочих или признанных представителей рабочего класса. Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы. Полиция, до сих пор бывшая орудием центрального правительства, была немедленно лишена всех своих политических функций и превращена в ответственный орган Коммуны, сменяемый в любое время. То же самое - чиновники всех остальных отраслей управления. Начиная с членов Коммуны, сверху донизу, общественная служба должна была исполняться за заработную плату рабочего. Всякие привилегии и выдачи денег на представительство высшим государственным чинам исчезли вместе с этими чинами. Общественные должности перестали быть частной собственностью ставленников центрального правительства. Не только городское управление, но и вся инициатива, принадлежавшая доселе государству, перешла к Коммуне.

По устранении постоянного войска и полиции, этих орудий материальной власти старого правительства, Коммуна немедленно взялась за то, чтобы сломать орудие духовного угнетения, «силу попов», путем отделения церкви от государства и экспроприации всех церквей, поскольку они были корпорациями, владевшими имуществом. Священники должны были вернуться к скромной жизни частных лиц, чтобы подобно их предшественникам-апостолам жить милостыней верующих. Все учебные заведения стали бесплатными для народа и были поставлены вне влияния церкви и государства. Таким образом, не только школьное образование сделалось доступным всем, но и с науки были сняты оковы, наложенные на нее классовыми предрассудками и правительственной властью.

Судейские чины потеряли свою кажущуюся независимость, служившую только маской для их низкого подхалимства перед всеми сменявшими друг друга правительствами, которым они поочередно приносили присягу на верность и затем изменяли. Как и прочие должностные лица общества, они должны были впредь избираться открыто, быть ответственными и сменяемыми.

Парижская Коммуна, разумеется, должна была служить образцом всем большим промышленным центрам Франции. Если бы коммунальный строй установился в Париже и второстепенных центрах, старое централизованное правительство уступило бы место самоуправлению производителей и в провинции. В том коротком очерке национальной организации, который Коммуна не имела времени разработать дальше, говорится вполне определенно, что Коммуна должна была стать политической формой даже самой маленькой деревни и что постоянное войско должно быть заменено и в сельских округах народной милицией с самым непродолжительным сроком службы. Собрание делегатов, заседающих в главном городе округа, должно было заведовать общими делами всех сельских коммун каждого округа, а эти окружные собрания в свою очередь должны были посылать депутатов в национальную делегацию, заседающую в Париже; делегаты должны были строго придерживаться mandat imperatif (точной инструкции) своих избирателей и могли быть сменены во всякое время.

Немногие, но очень важные функции, которые остались бы тогда еще за центральным правительством, не должны были быть отменены, - такое утверждение было сознательным подлогом, - а должны были быть переданы коммунальным, то есть строго ответственным, чиновникам. Единство нации подлежало не уничтожению, а, напротив, организации посредством коммунального устройства. Единство нации должно было стать действительностью посредством уничтожения той государственной власти, которая выдавала себя за воплощение этого единства, но хотела быть независимой от нации, над нею стоящей. На деле эта государственная власть была, лишь паразитическим наростом на теле нации. Задача состояла в том, чтобы отсечь чисто угнетательские органы старой правительственной власти, ее же правомерные функции отнять у такой власти, которая претендует на то, чтобы стоять над обществом, и передать ответственным слугам общества. Вместо того, чтобы один раз в три или в шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте, вместо этого всеобщее избирательное право должно было служить народу, организованному в коммуны, для того чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное право служит для этой цели всякому другому работодателю. Ведь известно, что предприятия, точно так же как и отдельные лица, обычно умеют в деловой деятельности поставить подходящего человека на подходящее место, а если иногда и ошибаются, то умеют очень скоро исправить свою ошибку. С другой стороны, Коммуна по самому существу своему была безусловно враждебна замене всеобщего избирательного права иерархической инвеститурой²²⁵.

Обычной судьбой нового исторического творчества является то, что его принимают за подобие старых и даже отживших форм общественной жизни, на которые новые учреждения сколько-нибудь похожи. Так и эта новая Коммуна, которая ломает современную государственную власть, была рассматриваема как воскрешение средневековой коммуны, предшествовавшей возникновению этой государственной власти и затем составившей основу ее. - Коммунальное устройство ошибочно считали попыткой заменить союзом мелких государств, о чем мечтали Монтескьё и жирондисты²²⁶, то единство, которое - у крупных наций, - хотя и создано было первоначально политическим насилием, стало теперь могущественным фактором общественного производства. - Антагонизм между Коммуной и государственной властью ошибочно считали преувеличенной формой старой борьбы против чрезмерной централизации. Особые исторические условия могли воспрепятствовать тому классическому развитию буржуазной формы правления, которое имело место во Франции, и привести, как например в Англии, к тому, что главные центральные государственные органы дополняются продажными приходскими собраниями, корыстолюбивыми членами городских советов, свирепыми попечителями о бедных в городах и фактически наследственными мировыми судьями в графствах. Коммунальное устройство вернуло бы общественному телу все те силы, которые до сих пор пожирал этот паразитический нарост, «государство», кормящийся на счет общества и задерживающий его свободное движение. Одним уже этим было бы двинуто вперед возрождение Франции. - Буржуазия провинциальных городов Франции видела в Коммуне попытку восстановить то господство над деревней, которым она пользовалась при Луи-Филиппе и которое при Луи-Наполеоне было вытеснено мнимым господством деревень над городами. В действительности коммунальное устройство привело бы сельских производителей под духовное руководство главных городов каждой области и обеспечило бы им там, в лице городских рабочих, естественных представителей их интересов. - Самое уже существование Коммуны вело за собой, как нечто само собой разумеющееся, местное самоуправление, но уже не в качестве противовеса государственной власти, которая теперь делается излишней. Только какому-нибудь Бисмарку, уделяющему все время, свободное от интриг, в которых на первом месте всегда кровь и железо, своему давнишнему, больше всего подходящему к его умственным способностям занятию - сотрудничеству в «Kladderadatsch» (в берлинском «Punch»)²²⁷, только такому человеку могло прийти в голову, что Парижская Коммуна стремилась к прусскому городскому устройству - карикатуре на французское городское устройство 1791 г., - низводящему органы городского управления до роли второстепенных колес прусского государственного полицейского механизма.

Коммуна сделала правдой лозунг всех буржуазных революций, дешевое правительство, уничтожив две самые крупные статьи расходов: постоянную* армию и чиновничество. Самое существование ее было отрицанием монархии, которая является, в Европе по крайней мере, обычным бременем и неизбежной маской классового господства. Коммуна создала для республики фундамент действительно демократических учреждений. Но ни дешевое правительство, ни «истинная республика» не были конечной целью ее; они были только сопутствующими ей явлениями.

Разнообразие истолкований, которые вызвала Коммуна, и разнообразие интересов, нашедших в ней свое выражение, доказывают, что она была в высшей степени гибкой политической формой, между тем как все прежние формы правительства были, по существу своему, угнетательскими. Ее настоящей тайной было вот что: она была, по сути дела, правительством рабочего класса*, результатом борьбы производительного класса против класса присваивающего; она была открытой, наконец, политической формой, при которой могло совершиться экономическое освобождение труда.

Без этого последнего условия коммунальное устройство было бы невозможностью и обманом. Политическое господство производителей не может существовать одновременно с увековечением их социального рабства. Коммуна должна была поэтому служить орудием ниспровержения тех экономических устоев, на которых зиждется самое существование классов, а следовательно, и классовое господство. С освобождением труда все станут рабочими, и производительный труд перестанет быть принадлежностью известного класса.

Странная вещь: несмотря на все, что за последние 60 лет писалось и говорилось об освобождении труда, стоит только рабочим где-нибудь решительно взять это дело в свои руки, и тотчас против них пускается в ход вся апологетическая фразеология защитников современного общества с его двумя противоположными полюсами: капиталом и рабством наемного труда (земельные собственники являются теперь лишь безгласными компаньонами капиталистов). Как будто капиталистическое общество пребывает еще в девственной чистоте и непорочности! Как будто не развиты еще его противоположности, не вскрыты его самообманы, не разоблачена вся его проституированная действительность! Коммуна, восклицают они, хочет уничтожить собственность, основу всей цивилизации! Да, милостивые государи, Коммуна хотела уничтожить эту классовую собственность, которая превращает труд многих в богатство немногих. Она хотела экспроприировать экспроприаторов. Она хотела сделать индивидуальную собственность реальностью, превратив средства производства, землю и капитал, служащие в настоящее время прежде всего орудиями порабощения и эксплуатации труда, в орудия свободного ассоциированного труда. - Но ведь это коммунизм, «невозможный» коммунизм! Однако те представители господствующих классов, - и их не мало, - которые достаточно умны, чтобы понять, что настоящая система не может долго существовать, стали назойливыми и крикливыми апостолами кооперативного производства. А если кооперативное производство не должно оставаться пустым звуком или обманом, если оно должно вытеснить капиталистическую систему, если объединенные кооперативные товарищества организуют национальное производство по общему плану, взяв тем самым руководство им в свои руки и прекратив постоянную анархию и периодические конвульсии, неизбежные при капиталистическом производстве, - не будет ли это, спрашиваем мы вас, милостивые государи, коммунизмом, «возможным» коммунизмом?

Рабочий класс не ждал чудес от Коммуны. Он не думает осуществлять par decret du peuple* готовые и законченные утопии. Он знает, что для того чтобы добиться своего освобождения и вместе с тем достигнуть той высшей формы, к которой неудержимо стремится современное общество в силу собственного своего экономического развития, ему придется выдержать продолжительную борьбу, пережить целый ряд исторических процессов, которые совершенно изменят и обстоятельства и людей. Рабочему классу предстоит не осуществлять какие-либо идеалы, а лишь дать простор элементам нового общества, которые уже развились в недрах старого разрушающегося буржуазного общества. Вполне сознавая свое историческое призвание и полный героической решимости следовать ему, рабочий класс может ответить презрительной улыбкой на пошлую ругань газетчиков-лакеев и на ученые назидания благонамеренных буржуа-доктринеров, которые тоном непогрешимого оракула изрекают невежественные пошлости и преподносят свои сектантские фантазии.

Когда Парижская Коммуна взяла руководство революцией в свои руки; когда простые рабочие впервые решились посягнуть на привилегию своего «естественного начальства»** - на привилегию управления - и при неслыханно тяжелых условиях выполняли эту работу скромно, добросовестно и успешно, причем высший размер их вознаграждения не превышал одной пятой части жалованья, составляющего, по словам известного авторитета в науке***, минимум для секретаря лондонского школьного совета, - старый мир скорчило от бешенства при виде красного знамени - символа Республики Труда, развевающегося над городской ратушей.

И все же это была первая революция, в которой рабочий класс был открыто признан единственным классом, способным к общественной инициативе; это признали даже широкие слои парижского среднего класса - мелкие торговцы, ремесленники, купцы, все, за исключением богачей-капиталистов.

Коммуна спасла их, мудро разрешая вопрос, бывший всегда причиной раздора в самом среднем классе, - вопрос о расчетах между должниками и кредиторами²²⁸. Эта часть среднего класса участвовала в 1848 г. в подавлении июньского восстания рабочих, и сейчас же за тем Учредительное собрание бесцеремонно отдало ее в жертву ее кредиторам²²⁹. Но она примкнула теперь к рабочим не только поэтому. Она чувствовала, что ей приходится выбирать между Коммуной и империей, под какой бы вывеской та вновь ни появилась. Империя разорила эту часть среднего класса экономически своим расхищением общественного богатства, покровительством крупной биржевой спекуляции, своим содействием искусственно ускоренной централизации капитала и вызываемой ею экспроприации указанной части среднего класса. Империя политически угнетала ее и нравственно возмущала своими оргиями; она оскорбляла ее вольтерьянство, поручая воспитание ее детей freres ignorantins²³⁰; она возмутила ее национальное чувство французов, опрометчиво ввергнув ее в эту войну, которая вознаградила за все причиненные бедствия только одним - ниспровержением империи. И действительно, после бегства из Парижа boheme* высших бонапартовских сановников и капиталистов, истинная партия порядка среднего класса, выступившая под именем Республиканского союза²³¹, стала под знамя Коммуны и защищала ее от клеветы Тьера. Выдержит ли признательность этой массы среднего класса теперешние тяжелые испытания - это покажет будущее.

Коммуна имела полное право объявить крестьянам, что «ее победа - их единственная надежда!»²³². Из потока клеветы, пущенной в ход в Версале и разнесенной по всему свету наемными писаками достославной европейской печати, самой чудовищной ложью было утверждение, что «помещичья палата» представляла французских крестьян. Попробуйте вообразить любовь французских крестьян к людям, которым они после 1815 г. должны были уплатить миллиард возмещения²³³! В глазах французского крестьянина уже самое существование крупного земельного собственника есть посягательство на его завоевания 1789 года. В 1848 г. буржуа обложили землю крестьян добавочным налогом в 45 сантимов на франк, но это сделали именем революции; теперь они разожгли гражданскую войну против революции, чтобы взвалить на плечи крестьян главную тяжесть пятимиллиардной контрибуции, которую они обязались уплатить пруссакам. Коммуна, напротив, заявила в одной из первых же своих прокламаций, что бремя войны должны нести настоящие виновники ее. Коммуна освободила бы крестьянина от налога крови, дала бы ему дешевое правительство, заменила бы нотариуса, адвоката, судебного пристава и других судейских вампиров, высасывающих теперь его кровь, наемными коммунальными чиновниками, выбираемыми им самим и ответственными перед ним. Она избавила бы его от произвола сельской полиции, жандарма и префекта; она заменила бы отупляющего его ум священника просвещающим его школьным учителем. А французский крестьянин прежде всего расчетлив. Он нашел бы вполне разумным, если бы плата попам не выколачивалась из него сборщиками податей, а зависела бы только от добровольного проявления набожности прихожан.

Вот какие существенные блага непосредственно обещало господство Коммуны - и только Коммуны - французским крестьянам. Поэтому излишне останавливаться здесь на тех более сложных и действительно жизненных вопросах, которые только одна Коммуна могла и необходимо должна была решить в пользу крестьян - таковы вопросы об ипотечном долге, который как кошмар тяготел над крестьянской парцеллой, о proletariat foncier (сельском пролетариате), возрастающем со дня на день, об экспроприации самих крестьян, которая совершалась все быстрее и быстрее благодаря развитию новейшего сельского хозяйства и конкуренции капиталистического земледелия.

Луи Бонапарт был избран французским крестьянством в президенты республики, но Вторую империю создала партия порядка. В 1849 и 1850 гг. французский крестьянин, противопоставляя своего мэра правительственному префекту, своего школьного учителя - правительственному священнику, себя самого - правительственному жандарму, начал этим показывать, что ему нужно на самом деле. Все законы, изданные партией порядка в январе и феврале 1850 г.²³⁴, были направлены, по ее собственному признанию, против крестьян. Крестьянин был бонапартистом, потому что он отождествлял великую революцию и принесенные ему ею выгоды с именем Наполеона. Этот самообман при Второй империи быстро рассеивался. Этот предрассудок прошлого (по существу своему он был враждебен стремлениям «помещичьей палаты») - как мог бы он устоять против обращения Коммуны к жизненным интересам и насущным потребностям крестьян? Помещичья палата» отлично понимала - и этого-то она больше всего боялась, - что если Париж коммунаров будет свободно сообщаться с провинцией, то через какие-нибудь три месяца вспыхнет всеобщее крестьянское восстание. Потому-то она так трусливо спешила окружить Париж полицейской блокадой, чтобы помешать распространению заразы.

Если Коммуна была, таким образом, истинной представительницей всех здоровых элементов французского общества, а значит, и подлинно национальным правительством, то, будучи в то же время правительством рабочих, смелой поборницей освобождения труда, она являлась интернациональной в полном смысле этого слова. Перед лицом прусской армии, присоединившей к Германии две французские провинции, Коммуна присоединила к Франции рабочих всего мира.

Вторая империя была праздником космополитического мошенничества. На ее призыв устремились прохвосты всех стран, чтобы принять участие в ее оргиях и в ограблении французского народа. Даже в настоящую минуту правой рукой Тьера является Ганеску, валашский плут, а левой - Марковский, русский шпион. Коммуна предоставила всем иностранцам честь умереть за бессмертное дело. Буржуазия успела в промежуток между внешней войной, проигранной из-за ее измены, и гражданской войной, вызванной ее заговором с чужеземным завоевателем, показать свой патриотизм полицейской травлей немцев по всей Франции. Коммуна назначила немецкого рабочего* своим министром труда. И Тьер, и буржуазия, и Вторая империя постоянно обманывали поляков громогласными выражениями своего сочувствия, в действительности предавая их России и выполняя ее грязное дело.

Коммуна почтила героических сынов Польши**, поставив их во главе защитников Парижа.

Чтобы резче оттенить новую историческую эру, которую она сознательно открывала собой, Коммуна перед лицом пруссаков-победителей, с одной стороны, и бонапартовской армии с бонапартовскими генералами во главе - с другой, низвергла колоссальный символ военной славы - Вандомскую колонну²³⁵.

Великим социальным мероприятием Коммуны было ее собственное существование, ее работа. Отдельные меры, предпринимавшиеся ею, могли обозначить только направление, в котором развивается управление народа посредством самого народа. К числу их принадлежали: отмена ночных работ булочников; запрещение под страхом наказания понижать заработную плату наложением штрафов на рабочих под всевозможными предлогами - обычный прием предпринимателей, которые, соединяя в своем лице функции законодателя, судьи и исполнителя приговора, кладут штрафные деньги себе в карман. Подобной же мерой была и передача рабочим товариществам всех закрытых мастерских и фабрик, владельцы которых бежали или приостановили работы, с предоставлением им права на вознаграждение.

Финансовые меры Коммуны, замечательные своей расчетливостью и умеренностью, могли быть только мерами, совместимыми с положением осажденного города. Под покровительством Османа* крупные банкирские компании и строительные подрядчики так обкрадывали Париж, что Коммуна имела несравнимо большие права конфисковать их имущество, чем Луи Бонапарт - имущество Орлеанов. Гогенцоллерны и английские олигархи, большая часть богатств которых состоит из награбленных церковных имуществ, были, конечно, сильно возмущены Коммуной, которая получила от конфискации церковных имуществ всего только 8000 франков.

Версальское правительство, как только оно немного приободрилось и окрепло, стало принимать против Коммуны самые насильственные меры; оно подавило во всей Франции всякое свободное выражение мнений, запретило даже собрания делегатов больших городов; оно создало шпионскую сеть в Версале и во всей Франции, и притом в гораздо более широких размерах, чем при Второй империи; его жандармы-инквизиторы сжигали все издававшиеся в Париже газеты, вскрывали все письма из Парижа и в Париж; Национальное собрание на самую робкую попытку сказать слово в защиту Парижа отвечало неистовым воем, неслыханным даже в «chambre introuvable» 1816 года. Версальцы не только вели кровожадную войну против Парижа, но еще старались действовать подкупами и заговорами внутри Парижа.

Могла ли Коммуна при таких условиях, не изменяя позорно своему призванию, соблюдать, как в самые мирные времена, условные формы либерализма? Если бы правительство Коммуны по своему характеру было таким же, как и правительство Тьера, то не было бы причин запрещать газеты партии порядка в Париже и газеты Коммуны в Версале.

Естественно, что депутаты «помещичьей палаты» бесились, если, в то время как они объявляли единственным средством Барон Осман (Haussmann) был во время Второй империи префектом Сенского департамента, т. е. города Парижа, Провел ряд работ по проложению новых улиц и проч. в целях облегчения борьбы с рабочими восстаниями. (Примечание к русскому изданию 1905 г., вышедшему под редакцией В. И. Ленина.) Ред. спасения для Франции возвращение в лоно церкви, неверующая Коммуна раскрывала тайны женского монастыря Пикпюса и церкви св. Лаврентия²³⁶²³⁶. Разве это не было едкой сатирой на Тьера, сыпавшего кресты Почетного легиона на генералов Бонапарта в знак признания их искусства проигрывать сражения, подписывать капитуляции и делать папиросы в Вильгельмсхёэ²³⁷, если Коммуна смещала и арестовывала своих генералов при малейшем подозрении в небрежном исполнении ими своих обязанностей? Разве это не было пощечиной подделывателю документов Жюлю Фавру, который, все еще оставаясь министром иностранных дел Франции, продавал ее Бисмарку и диктовал приказы образцовому бельгийскому правительству, если Коммуна изгнала из своей среды и арестовала одного из своих членов*, который пробрался в нее под вымышленным именем после шести дней ареста в Лионе за обычное банкротство? Но Коммуна не претендовала на непогрешимость, как это делали все старые правительства без исключения. Она опубликовывала отчеты о своих заседаниях, сообщала о своих действиях; она посвящала публику во все свои несовершенства.

Во всякой революции, наряду с ее истинными представителями, выдвигаются люди другого покроя. Таковы, с одной стороны, участники и суеверные поклонники прежних революций, не понимающие смысла настоящего движения, но еще сохраняющие влияние на народ вследствие своей всем известной честности и своего мужества или просто в силу традиций; таковы, с другой стороны, простые крикуны, из года в год повторяющие стереотипные декламации против существующих правительств и приобретающие поэтому репутацию революционеров высшей пробы. Такие люди появились и после 18 марта и им случалось иногда играть видную роль. Насколько было в их силах, они задерживали истинное движение рабочего класса, так же как раньше люди такого сорта мешали полному развитию всех прежних революций. Они - неизбежное зло: со временем от них отделываются, но этого-то времени Коммуна не имела.

Коммуна изумительно преобразила Париж! Распутный Париж Второй империи бесследно исчез. Столица Франции перестала быть сборным пунктом для британских лендлордов, ирландских абсентеистов²³⁸, американских экс-рабовладельцев и выскочек, русских экскрепостников и валашских бояр. В морге - ни одного трупа; нет ночных грабежей, почти ни одной кражи. С февраля 1848 г. улицы Парижа впервые стали безопасными, хотя на них не было ни одного полицейского.

«Мы уже не слышим», - говорил один из членов Коммуны, - «ни об убийствах, ни о кражах, ни о нападениях на отдельных лиц; можно подумать, что полиция увезла с собой в Версаль всех консервативных друзей своих».

Кокотки последовали за своими покровителями, за этими обратившимися в бегство столпами семьи, религии и, главное, собственности. Вместо них на передний план снова выступили истинные парижанки, такие же героические, благородные и самоотверженные, как женщины классической древности. Трудящийся, мыслящий, борющийся, истекающий кровью, но сияющий вдохновенным сознанием своей исторической инициативы Париж почти забывал о людоедах, стоявших перед его стенами, с энтузиазмом отдавшись строительству нового общества!

И лицом к лицу с этим новым миром Парижа стоял старый мир Версаля - это сборище вампиров всех отживших режимов: легитимистов и орлеанистов, жаждущих растерзать труп народа, с хвостом из допотопных республиканцев, поддерживавших своим присутствием в Национальном собрании рабовладельческий бунт; они надеялись отстоять парламентарную республику благодаря тщеславию старого шута, находившегося во главе ее; они занимались тем, что пародировали 1789 г., созывая призраков в Же-де-Пом*. Собрание, представлявшее всю отжившую Францию, поддерживало свою призрачную жизнь исключительно благодаря саблям генералов Луи Бонапарта. Париж - весь истина; Версаль - весь ложь; и глашатаем этой лжи был Тьер.

Тьер обратился к депутации мэров департамента Сены и Уазы со следующими словами: «Вы можете довериться моему слову; я никогда не нарушал его».

Он говорил Собранию, что «оно самое либеральное и наиболее свободно избранное из всех собраний, которые когда-либо имела Франция»; своему разношерстному воинству он говорил, что оно «чудо мира и наилучшая из армий, которую когда-либо имела Франция»; провинциям, - что бомбардировка Парижа по его приказу - только сказка: «Если и было сделано несколько пушечных выстрелов, то не версальской армией, а некоторыми инсургентами, которые хотели показать, что они сражаются, хотя на самом деле они боялись нос показать». Позже он объявлял провинциям: «Версальская артиллерия не бомбардирует Париж, а только обстреливает его».

Парижскому архиепископу он говорил, что все расстрелы и репрессивные меры (!), в которых обвиняют версальцев, - одна ложь. Он объявил Парижу, что хочет только «освободить его от угнетающих его отвратительных тиранов» и что Париж Коммуны есть «всегонавсего кучка преступников».

Париж Тьера не был действительным Парижем «подлой черни», он был призрачным Парижем, Парижем francs-fileurs²³⁹, Парижем бульварных завсегдатаев обоего пола, богатым, капиталистическим, позолоченным, тунеядствующим Парижем; тем Парижем, который со своими лакеями, жуликами, литературной богемой, кокотками наполнял теперь Версаль, Сен-Дени, Рюэй и Сен-Жермен, который считал гражданскую войну только приятным развлечением, который в подзорную трубу любовался происходившей битвой, в ел счет пушечным выстрелам и клялся честью своей и своих публичных женщин, что спектакль здесь поставлен гораздо лучше, чем в театре Порт-Сен-Мартен. Ведь убитые действительно были мертвы, крики раненых не были поддельны, и кроме того драма, происходившая перед ними, была всемирно-исторической драмой.

Таков был Париж г-на Тьера, точно так же, как кобленцская эмиграция была Францией г-на де Калонна²⁴⁰.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2
Том 17

I 321-330
II 331-338
III 339-354
IV 355-367
Приложения 368-370
I 368-369
II 369-370

К. Маркс Гражданская война во Франции. Часть 2

lecturer — Tue, 05 May 2026 12:21:57 GMT

Часть 4/6 Парижская коммуна 1871

00:07:57

Часть 5/6 Парижская Коммуна 1871

00:09:20

Часть 6/6 - Парижская Коммуна 1871

00:10:37

II

Вооруженный Париж являлся единственным серьезным препятствием на пути контрреволюционного заговора. Стало быть, Париж надо было обезоружить. По этому вопросу бордоская палата высказалась с полнейшей откровенностью. Даже если бы яростный рев депутатов «помещичьей палаты» и не свидетельствовал об этом так ясно, то отдача Парижа Тьером под начало триумвирата из decembriseur Винуа, бонапартистского жандарма Валантена и генерала-иезуита Орель де Паладина не оставляла места ни малейшему сомнению. Нагло заявляя об истинной цели разоружения Парижа, заговорщики требовали от Парижа сдачи оружия под таким предлогом, который являлся самой вопиющей и бесстыдной ложью. Артиллерия парижской национальной гвардии, заявлял Тьер, есть собственность государства, а посему должна быть возвращена государству. На самом же деле факты были таковы: Париж был на страже с самого дня капитуляции, по которой пленники Бисмарка выдали ему Францию, выговорив для себя значительную личную охрану с очевидной целью усмирения Парижа. Национальная гвардия реорганизовалась и поручила верховное командование Центральному комитету, избранному всей массой национальных гвардейцев, за исключением кое-каких остатков старых бонапартистских формирований. Накануне вступления пруссаков в Париж Центральный комитет принял меры к перевозке на Монмартр, в Бельвиль и Ла-Виллет пушек и митральез, изменнически оставленных capitulards именно в тех кварталах, в которые должны были вступить пруссаки, или в кварталах, прилегающих к ним. Эта артиллерия была создана на суммы, собранные самой национальной гвардией. В тексте капитуляции 28 января она была официально признана частной собственностью национальной гвардии и как таковая не была включена в общую массу государственного оружия, подлежавшего выдаче победителю. Тьер не имел ни малейшего повода начать войну против Парижа и потому он должен был прибегнуть к наглой лжи, будто артиллерия национальной гвардии являлась государственной собственностью!

Захват артиллерии должен был послужить, очевидно, только началом всеобщего разоружения Парижа, а следовательно, и разоружения революции 4 сентября. Но эта революция стала узаконенным состоянием Франции. Республику, результат этой революции, признал победитель в тексте капитуляции. После капитуляции ее признали все иностранные державы; от ее имени было созвано Национальное собрание. Единственным законным основанием бордоского Национального собрания и его исполнительной власти являлась революция парижских рабочих 4 сентября. Если бы не революция 4 сентября, это Национальное собрание немедленно должно было бы уступить свое место Законодательному корпусу, который был избран в 1869 г. на основе всеобщего избирательного права при французском, а не при прусском правлении, и был насильно разогнан революцией. Тьер и его банда должны были бы капитулировать, чтобы добиться охранных грамот за подписью Луи Бонапарта, избавлявших их от необходимости путешествия в Кайенну²¹⁵. Национальное собрание с его полномочием заключить мир с Пруссией было только одним из эпизодов революции, действительным воплощением ее был все-таки вооруженный Париж, тот Париж, который произвел эту революцию, который выдержал ради нее пятимесячную осаду со всеми ужасами голода, Париж, который, невзирая на план Трошю, своим продолжительным сопротивлением дал возможность вести упорную оборонительную войну в провинции. И ныне либо этот Париж по оскорбительному приказу мятежных бордоских рабовладельцев должен был разоружиться и признать, что совершенная им революция 4 сентября была не более чем простая передача власти из рук Луи Бонапарта в руки других претендентов на трон, либо же Парижу предстояло самоотверженно бороться за дело Франции, которую можно было спасти от полного падения и возродить к новой жизни только путем революционного разрушения политических и социальных условий, породивших Вторую империю и под ее покровительством дошедших до полного разложения. Париж, измученный пятимесячным голодом, не колебался ни одной минуты. Он был полон геройской решимости пройти через все опасности борьбы с французскими заговорщиками, несмотря на то, что прусские пушки угрожали ему из его же фортов.

Но из отвращения к гражданской войне, которую старались навязать Парижу, Центральный комитет продолжал придерживаться чисто оборонительной позиции, не обращая внимания ни на провокационные выходки Национального собрания, ни на узурпаторские действия исполнительной власти, ни на угрожающую концентрацию войск в Париже и вокруг него.

И вот Тьер начал гражданскую войну: он отправил Винуа во главе многочисленного отряда полицейских и нескольких линейных полков в разбойничий ночной поход на Монмартр, чтобы, напав врасплох, захватить артиллерию национальной гвардии. Всем известно, что эта попытка не удалась благодаря сопротивлению национальной гвардии и братанию между войсками и народом. Орель де Паладин напечатал уже было заранее извещение о победе, а у Тьера были наготове объявления, возвещавшие о принятых им мерах к совершению coup d'etat*. Эти объявления пришлось заменить манифестом, сообщавшим о благородной решимости Тьера даровать национальной гвардии ее же оружие, с которым, заявлял он, национальная гвардия несомненно сплотится вокруг правительства для борьбы против бунтовщиков. Из 300000 национальных гвардейцев только 300 человек отозвались на призыв маленького Тьера сплотиться вокруг него для защиты его от самих себя. Славная рабочая революция 18 марта безраздельно владела Парижем. Ее временным правительством был Центральный комитет. Европа, казалось, на минуту усомнилась в реальности совершившихся на ее глазах последних поразительных государственных и военных событий: не сон ли это из области давно минувшего.

С 18 марта и до вторжения версальских войск в Париж революция пролетариата оставалась настолько свободной от актов насилия, подобных тем, которыми изобилуют революции и особенно контрреволюции «высших классов», что враги ее не смогли найти никакого предлога для своего возмущения, кроме казни генералов Леконта и Клемана Тома и стычки на Вандомской площади.

Один из бонапартовских офицеров, участвовавших в ночной экспедиции против Монмартра, генерал Леконт, четыре раза отдавал 81-му линейному полку приказ стрелять по безоружной толпе на площади Пигаль; когда же солдаты отказались выполнить его приказ, он обругал их площадной бранью. Вместо того чтобы направить оружие против женщин и детей, его солдаты расстреляли его самого. Укоренившиеся привычки, приобретенные солдатами в школе врагов рабочего класса» не могут, разумеется, бесследно исчезнуть в ту самую минуту, когда они переходят на сторону рабочих. Те же солдаты расстреляли и Клемана Тома.

«Генерал» Клеман Тома, недовольный своей карьерой бывший вахмистр, завербованный в последние годы царствования Луи-Филиппа в редакцию республиканской газеты «National»²¹⁶, исполнял там двойные обязанности подставного ответственного редактора (gerant responsable*) и бреттера-дуэлянта при этой крайне задорной газете. После февральской революции, когда люди из «National» пришли к власти, бывший вахмистр был превращен ими в генерала. Это было накануне июньской бойни, и он был одним из злостных заговорщиков, который, подобно Жюлю Фавру, спровоцировал ее и играл в ней самую гнусную роль палача. После этого он со своим генеральством надолго исчез из виду и не появлялся уже до 1 ноября 1870 года. Накануне этого дня правительство обороны, захваченное в ратуше, торжественно обещало Бланки, Флурансу и другим представителям рабочих передать узурпированную им власть в руки свободно избранной Парижем Коммуны²¹⁷. Вместо исполнения обещания оно натравило на Париж бретонцев Трошю, занявших теперь место корсиканцев Бонапарта²¹⁸. Только генерал Тамизье не захотел запятнать себя таким вероломством и отказался от звания главнокомандующего национальной гвардии. Заменивший его Клеман Тома снова оказался генералом. В продолжение всего своего командования он воевал не против пруссаков, а против парижской национальной гвардии. Он всеми силами противился ее всеобщему вооружению, науськивал буржуазные батальоны на рабочие, отстранял офицеров, враждебных «плану» Трошю, распускал пролетарские батальоны, позоря их обвинением в трусости, и это те самые пролетарские батальоны, героизму которых удивляются теперь самые ярые их враги. Клеман Тома страшно кичился тем, что ему снова удалось доказать на деле свою личную ненависть к парижскому пролетариату, которая так ярко проявилась в июньской бойне 1848 года. За несколько дней до 18 марта он представил военному министру Лефло свой проект «раз навсегда покончить с la fine fleur (цветом) парижской canaille**». После поражения Винуа он не мог отказать себе в удовольствии появиться на сцене в качестве шпиона-любителя. Центральный комитет и парижские рабочие были так же виноваты в смерти Клемана Тома и Леконта, как принцесса Уэльская в гибели людей, раздавленных в толпе при въезде ее в Лондон.

Избиение безоружных граждан на Вандомской площади - сказка, о которой недаром упорно молчали Тьер и «помещичья палата», поручив ее распространение исключительно лакеям европейской журналистики. «Люди порядка», парижские реакционеры, содрогнулись при известии о победе 18 марта. Для них она означала приблизившийся, наконец, час народного возмездия. Призраки жертв, замученных ими начиная с июньских дней 1848 г. до 22 января 1871 г.²¹⁹, восстали перед ними. Но они отделались одним испугом. Даже полицейских не только не обезоружили и не арестовали, как следовало бы сделать, а широко раскрыли перед ними ворота Парижа, чтобы они могли благополучно удалиться в Версаль. «Людей порядка» не только оставили в покое, но им дана была возможность объединиться и беспрепятственно захватить многие сильные позиции в самом сердце Парижа. Эта снисходительность Центрального комитета, это великодушие вооруженных рабочих, столь не свойственные нравам партии порядка, были приняты ею за сознание рабочими своего бессилия. Вот почему у партии порядка явился бессмысленный план - попробовать под видом якобы невооруженной демонстрации добиться того, чего не достиг Винуа со своими пушками и митральезами. 22 марта из богатейших кварталов появилась шумная толпа «фешенебельных господ»: она состояла из всяких petits creves*, а во главе ее были известнейшие выкормыши империи, как Геккерен, Кётлогон, Анри де Пен и им подобные. Трусливо прикрывшись лозунгами мирной демонстрации, но втайне вооружившись оружием бандитов, эта сволочь маршировала, обезоруживая и оскорбляя отдельные патрули и посты национальной гвардии, встречавшиеся ей по пути. Выйдя с улицы де ла Пе с криками «Долой Центральный комитет! Долой убийц! Да здравствует Национальное собрание!», они попытались прорвать линию караульных постов и захватить врасплох генеральный штаб национальной гвардии на Вандомской площади. На выстрелы из револьверов им ответили обычными sommations (французский эквивалент для английского акта о беспорядках)²²⁰, и, когда эти требования остались без последствий, генерал национальной гвардии** скомандовал стрелять. Один залп обратил в беспорядочное бегство эту толпу пустых голов, воображавших, будто одно появление «приличного общества» подействует на парижскую революцию, как трубы Иисуса Навина на стены Иерихона. Обращенными в бегство господами было убито два национальных гвардейца и тяжело ранено девять (в числе последних - один из членов Центрального комитета*), вся местность, где был совершен этот их подвиг, была усеяна револьверами, кинжалами, палками со стилетами и тому подобными вещественными доказательствами «безоружного» характера их «мирной» демонстрации. Когда 13 июня 1849 г. национальная гвардия, протестуя против разбойничьего нападения французских войск на Рим, устроила действительно мирную демонстрацию, Национальное собрание и особенно Тьер приветствовали Шангарнье, в то время генерала партии порядка, как спасителя общества за то, что он бросил отовсюду свои войска на беззащитную массу, которую те расстреливали, рубили саблями и топтали лошадьми. Париж объявили тогда на осадном положении. Дюфор поспешно провел в Национальном собрании целый ряд новых драконовских законов. Начались новые аресты, новые ссылки, новое царство террора. Но «низшие классы» поступают в таких случаях иначе. Центральный комитет 1871 г. просто игнорировал героев «мирной демонстрации», так что спустя всего два дня они смогли устроить уже вооруженную демонстрацию под предводительством адмирала Сессе, закончившуюся знаменитым паническим бегством в Версаль.

В своем упорном нежелании продолжать гражданскую войну, начатую Тьером воровской экспедицией против Монмартра, Центральный комитет сделал в тот момент роковую ошибку: надо было немедленно пойти на Версаль - Версаль не имел тогда средств к обороне - и раз навсегда покончить с заговорами Тьера и его «помещичьей палаты». Вместо этого партии порядка дали снова возможность испытать свои силы на выборах в Коммуну 26 марта. В этот день в мэриях Парижа «люди порядка» обменивались словами примирения со своими чрезмерно великодушными победителями, втайне давая себе торжественную клятву в свое время учинить над ними кровавую расправу.

Посмотрим теперь на оборотную сторону медали. Тьер предпринял второй поход против Парижа в начале апреля. С первой партией пленных парижан, приведенных в Версаль, обошлись с возмутительной жестокостью. При этом Эрнест Пикар, засунув руки в карманы штанов, прохаживался тут же и всячески насмехался над ними, а г-жа Тьер и г-жа Фавр, окруженные почетной (?) женской свитой, рукоплескали с балкона подлым выходкам версальской черни. Пленных солдат линейных полков безжалостно расстреливали. Наш храбрый друг генерал Дюваль, литейщик, был расстрелян без всякого суда. Галиффе, «альфонс» своей жены, столь известной тем, что она бесстыдно выставляла напоказ свое тело на оргиях Второй империи, кичился в своей прокламации тем, что это он приказал перебить небольшой отряд застигнутых врасплох и обезоруженных его стрелками национальных гвардейцев вместе с их капитаном и лейтенантом. Винуа, бежавший из Парижа, получил от Тьера большой крест ордена Почетного легиона за издание общего приказа, предписывавшего расстреливать каждого солдата линейных войск, захваченного среди коммунаров. Жандарма Демаре наградили орденом за то, что он изменнически, как мясник, изрубил в куски рыцарски великодушного Флуранса - того самого Флуранса, который 31 октября 1870 г. спас головы членов правительства национальной обороны²²¹. Об «ободряющих подробностях» этого убийства Тьер с явным удовольствием разглагольствовал на одном из заседаний Национального собрания. С надутым тщеславием парламентского мальчика с пальчик, которому позволили разыгрывать роль Тамерлана, он отказался признать за людьми, восставшими против его карликового величия, право воюющей стороны и не хотел соблюдать даже нейтралитета перевязочных пунктов. Не было ничего гнуснее этой обезьяны, которой на время дали власть удовлетворять ее инстинкты тигра, - обезьянытигра, портрет которой нарисовал еще Вольтер²²² (см. приложения, стр. 35*).

После декрета Коммуны от 7 апреля, в котором она приказывала производить репрессии, объявляя, что считает своей обязанностью «защищать Париж от каннибальства версальских разбойников и требовать око за око и зуб за зуб»²²³, Тьер не прекратил своего варварского обращения с пленными; к тому же он глумился над ними, печатая в своих бюллетенях, что «никогда опечаленный взор честных людей еще не видел более бесчестных представителей бесчестной демократии», - взор честных людей вроде Тьера и его банды в роли министров.

Тем не менее расстрелы пленных были временно приостановлены. Но как только Тьер и его генералы - герои декабрьского переворота - узнали, что декрет Коммуны о репрессиях был лишь простой угрозой, что были пощажены даже шпионы-жандармы, пойманные в Париже переряженными в национальных гвардейцев, и полицейские, схваченные с зажигательными снарядами, - как только они узнали об этом, они начали снова массовые расстрелы пленных, продолжавшиеся беспрерывно до конца. Дома, в которых укрывались национальные гвардейцы, жандармы окружали, обливали керосином (здесь он был в первый раз употреблен в этой войне) и поджигали; обугленные трупы были извлечены впоследствии санитарным отрядом прессы в квартале Терн. Четыре национальных гвардейца, сдавшихся в Бель-Эпине 25 апреля отряду конных стрелков, были расстреляны поодиночке капитаном этих стрелков, достойным холопом Галиффе. Один из этих гвардейцев, Шеффер, которого оставили, приняв за мертвого, кое-как дополз до парижских передовых постов и засвидетельствовал этот факт перед одной из комиссий Коммуны. Когда Толен обратился с запросом по поводу отчета этой комиссии к военному министру Лефло, депутаты «помещичьей палаты» заглушили его слова криком и не дали Лефло отвечать. Было бы оскорблением для их «славной» армии говорить о ее подвигах. Небрежный тон бюллетеней Тьера, сообщавших о заколотых штыками сонных коммунарах в Мулен-Саке, о массовом расстреле в Кламаре, подействовал на нервы даже лондонской газеты «Times», не отличающейся особенной чувствительностью. Но тщетной была бы теперь попытка перечислить все жестокости - а они были лишь началом - людей, бомбардировавших Париж, зачинщиков рабовладельческого бунта под покровительством чужеземного завоевателя. Среди всех этих ужасов Тьер, забывая свои парламентские фразы о страшной ответственности, возложенной на его плечи карлика, кичится в своих бюллетенях тем, что l'Assemblee siege paisiblement (Собрание мирно заседает), и доказывает нескончаемыми парадными обедами то со своими генералами, героями декабрьского переворота, то с немецкими принцами, что его пищеварение не испортили даже тени Леконта и Клемана Тома.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2
Том 17

I 321-330
II 331-338
III 339-354
IV 355-367
Приложения 368-370
I 368-369
II 369-370

К. Маркс Гражданская война во Франции. Часть 1

lecturer — Tue, 05 May 2026 11:01:33 GMT

Часть 1/6 Парижская Коммуна 1871 -

00:09:47

Часть 2/6 Парижская коммуна 1871

00:08:42

Часть 3/6 - Парижская коммуна 1871

00:08:57

КО ВСЕМ ЧЛЕНАМ ТОВАРИЩЕСТВА

В ЕВРОПЕ И СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

I

4 сентября 1870 г., когда парижские рабочие провозгласили республику, которую почти тотчас же единодушно приветствовала вся Франция, шайка адвокатов-карьеристов - государственным деятелем ее был Тьер, а генералом был Трошю - завладела городской ратушей. Эти люди были настолько полны тогда фанатической веры в призвание Парижа быть представителем Франции во все времена исторических кризисов, что для оправдания узурпированного ими титула правителей Франции они считали совершенно достаточным предъявить свои потерявшие уже силу мандаты парижских депутатов. В нашем втором воззвании по поводу последней войны, спустя пять дней после возвышения этих людей, мы объяснили вам, кто они такие*. Но Париж, захваченный врасплох, когда действительные вожди рабочих еще были заперты в бонапартовских тюрьмах, а пруссаки уже быстро шли на него, позволил этим людям присвоить себе власть с непременным условием, чтобы они пользовались этой властью исключительно для целей национальной обороны. Защищать Париж можно было, только вооружив его рабочих, образовав из них действительную военную силу, научив их военному искусству на самой войне. Но вооружить Париж значило вооружить революцию.

Победа Парижа над прусским агрессором была бы победой французского рабочего над французским капиталистом и его государственными паразитами. Вынужденное выбирать между национальным долгом и классовыми интересами, правительство национальной обороны не колебалось ни минуты - оно превратилось в правительство национальной измены.

Прежде всего оно отправило Тьера в странствование по всем европейским дворам выпрашивать у них, как милостыню, посредничество, предлагая за это променять республику на короля. Четыре месяца спустя после начала осады Парижа оно сочло, что настал подходящий момент завести речь о капитуляции; Трошю в присутствии Жюля Фавра и других своих коллег обратился к собравшимся парижским мэрам со следующими словами: «Первый вопрос, который задали мне мои коллеги вечером же 4 сентября, был таков: имеет ли Париж какие-нибудь шансы успешно выдержать осаду прусской армии? Я, не колеблясь, ответил отрицательно. Некоторые из присутствующих здесь моих коллег подтвердят, что я говорю правду и что я постоянно придерживался этого мнения. Я сказал им точно то же, что говорю теперь: при настоящем положении дел попытка Парижа выдержать осаду прусской армии была бы безумием. Несомненно, геройским безумием, - прибавил я, - но все-таки не больше, как безумием... События» (он сам ими управлял) «подтвердили мои предсказания».

Эту прелестную маленькую речь Трошю один из присутствовавших мэров, г-н Корбон, впоследствии опубликовал.

Итак, уже вечером в день провозглашения республики коллеги Трошю знали, что «план» его состоит в капитуляции Парижа. Если бы национальная оборона не была только предлогом для личного господства Тьера, Фавра и К°, то выскочки 4 сентября сложили бы уже 5-го свою власть, сообщили бы «план» Трошю парижскому населению и предложили бы ему или немедленно сдаться, или взять свою судьбу в собственные руки. Вместо этого бесчестные обманщики решили излечить Париж от геройского безумия голодом и кровью, а пока что водили его за нос своими напыщенными манифестами. Трошю, «губернатор Парижа, никогда не капитулирует», - писалось в этих манифестах, - министр иностранных дел Жюль Фавр «не уступит ни одной пяди нашей земли, ни одного камня наших крепостей». А в письме к Гамбетте этот же самый Жюль Фавр признавался, что они «обороняются» не от прусских солдат, а от парижских рабочих. Бонапартистские разбойники, которым предусмотрительный Трошю поручил командование Парижской армией, нагло глумились в своей частной переписке в продолжение всей осады над этой, с позволения сказать, обороной, тайну которой они хорошо знали (смотрите, например, опубликованное в «Journal Officiel»

Коммуны письмо командующего артиллерией Парижской армии, кавалера большого креста ордена Почетного легиона, Адольфа Симона Гио к артиллерийскому дивизионному генералу Сюзану¹⁹² ). Наконец, 28 января 1871 г.¹⁹³ мошенники сбросили маску. Правительство национальной обороны в деле капитуляции Парижа выступило с настоящим геройством глубочайшего самоунижения, оно выступило как правительство Франции, состоящее из пленников Бисмарка,- роль до того подлая, что ее не решился взять на себя даже сам Луи Бонапарт в Седане. В своем паническом бегстве в Версаль после событий 18 марта, capitulards¹⁹⁴ оставили в руках Парижа свидетельствовавшие об их измене документы, для уничтожения которых, как писала Коммуна в манифесте к провинции, «эти люди не остановились бы перед превращением Парижа в груду развалин, затопленную морем крови»¹⁹⁵ .

Стремление некоторых влиятельнейших членов правительства обороны к такой развязке объясняется и совершенно особыми, личными соображениями.

Вскоре после заключения перемирия один из парижских депутатов Национального собрания г-н Мильер, впоследствии расстрелянный по специальному приказу Жюля Фавра, опубликовал целый ряд подлинных юридических документов, доказывавших, что Жюль Фавр, сожительствуя с женой некоего горького пьяницы, находившегося в Алжире, сумел при помощи самых наглых подлогов, совершенных им в продолжение многих лет кряду, захватить от имени своих незаконнорожденных детей крупное наследство, которое сделало его богатым человеком, и что на процессе, который вели против него законные наследники, он избежал разоблачения только потому, что пользовался покровительством бонапартистских судов.

Так как против этих сухих юридических документов было бессильно какое угодно красноречие, то Жюль Фавр нашел нужным в первый раз в своей жизни не раскрывать рта, выжидая, пока возгорится гражданская война, чтобы в бешенстве выругать парод Парижа беглыми каторжниками, дерзко восставшими против семьи, религии, порядка и собственности. После 4 сентября, едва захватив власть, этот подделыватель документов освободил, из чувства солидарности, Пика и Тайфера, которые были даже при империи осуждены за подлог в связи со скандальной историей с газетой «Etendard»¹⁹⁶ . Один из этих господ, Тайфер, был настолько дерзок, что вернулся во время Коммуны в Париж, но Коммуна тотчас же заключила его в тюрьму. И после этого Жюль Фавр восклицает с трибуны Национального собрания, что парижане освобождают всех каторжников!

Эрнест Пикар, этот Джо Миллер* правительства национальной обороны, который после неудачных попыток попасть в министры внутренних дел империи сам себя произвел в министры финансов республики, приходится братом некоему Артуру Пикару, субъекту, выгнанному с парижской биржи за мошенничество (см. донесение префектуры полиции от 31 июля 1867 г.) и осужденному на основании собственного признания за кражу 300000 франков, которую он совершил в бытность свою директором филиального отделения Societe Generale¹⁹⁷ на улице Палестро, № 5 (см. донесение префектуры полиции от 11 декабря 1868 г.). И вот этого-то Артура Пикара Эрнест Пикар назначил редактором своей газеты «Electeur libre»¹⁹⁸ .

Официальная ложь этой газеты министерства финансов вводила в заблуждение рядовых биржевых спекулянтов, между тем как Артур Пикар беспрестанно бегал с биржи в министерство, из министерства на биржу, где и наживался на поражениях французских армий.

Вся финансовая переписка этой парочки почтенных братьев попала в руки Коммуны.

Жюль Ферри, бывший до 4 сентября нищим адвокатом, ухитрился сколотить себе во время осады как мэр Парижа состояние за счет голода столицы. Тот день, когда ему пришлось бы дать отчет о своем хозяйничании, был бы днем его осуждения.

Эти люди могли получить отпускные билеты [tickets-ot-leave]** только на развалинах Парижа: они как раз годились для целей Бисмарка. В результате легкой перетасовки карт Тьер, до сих пор втайне руководивший правительством, вдруг стал во главе его, а уголовные преступники [ticket-of-leave men] сделались его министрами.

Тьер, этот карлик-чудовище, в течение почти полустолетия очаровывал французскую буржуазию, потому что он представляет собой самое совершенное идейное выражение ее собственной классовой испорченности. Прежде чем стать государственным мужем, он уже обнаружил свои таланты лжеца в качестве историка. Летопись его общественной деятельности есть история бедствий Франции. Связанный до 1830 г. с республиканцами, он пробрался при Луи-Филиппе в министры путем предательства своего покровителя Лаффита. К королю он подольстился подстрекательством черни к выступлениям против духовенства - выступлениям, которые привели к разграблению церкви Сен-Жерменл'Осеруа и дворца архиепископа, - и тем, что выполнял роль министра-шпиона и тюремщика-акушера по отношению к герцогине Беррийской¹⁹⁹ . Кровавая расправа с республиканцами на улице Транснонен, последовавшие затем гнусные сентябрьские законы против печати и права союзов были его делом²⁰⁰ . В марте 1840 г. он вновь выступил на сцену уже в качестве премьер-министра и удивил всю Францию своим проектом укрепления Парижа²⁰¹. На обвинения республиканцев, которые считали этот проект злостным заговором против свободы Парижа, он в палате депутатов отвечал: «Как? Вы воображаете, что какие бы то ни было укрепления могут когда-нибудь стать опасными для свободы! И прежде всего, вы клевещете, допуская, что какое-либо правительство решится когда-нибудь бомбардировать Париж, чтобы удержать власть в своих руках... Ведь такое правительство стало бы после победы во сто крат более невозможным, чем до нее».

Да, никакое правительство не решилось бы бомбардировать Париж с фортов, кроме правительства, сдавшего раньше эти форты пруссакам.

Когда в январе 1848 г. король-бомба испробовал свою силу на Палермо²⁰², Тьер, который в то время уже давно не был министром, снова произнес в палате депутатов речь: «Вы знаете, господа, что происходит в Палермо. Вы все содрогаетесь от ужаса» (в парламентском смысле) «при вести, что большой город был в течение 48 часов подвергнут бомбардировке. И кем же? Чужеземным неприятелем, осуществлявшим право войны? Нет, господа, своим же правительством. И за что? За то, что этот несчастный город требовал своих прав. Да, за требование своих прав он подвергся 48-часовой бомбардировке...

Позвольте мне апеллировать к общественному мнению Европы. Подняться и сказать во всеуслышание с величайшей, может быть, трибуны Европы несколько слов» (да, действительно, слов) «возмущения подобными действиями, - это будет заслугой перед человечеством... Когда регент Эспартеро, оказавший услуги своей родине» (чего Тьер никогда не делал), «вздумал бомбардировать Барселону для подавления вспыхнувшего там восстания, - со всех концов мира раздался общий крик негодования».

Через полтора года Тьер был уже в числе самых рьяных защитников бомбардировки Рима французской армией²⁰³. Итак, ошибка короля-бомбы, по-видимому, состояла только в том, что он ограничился лишь 48-часовой бомбардировкой.

За несколько дней до февральской революции Тьер, раздраженный тем, что Гизо надолго отстранил его от власти и наживы, и почуяв в воздухе приближение народной бури, заявил палате депутатов в своем псевдогероическом стиле, за который его прозвали «Mirabeau-mouche»*: «Я принадлежу к партии революции не только во Франции, но и во всей Европе. Я желал бы, чтобы правительство революции оставалось в руках умеренных людей... Но если бы оно перешло в руки людей горячих, даже в руки радикалов, я из-за этого не отказался бы от дела, которое отстаиваю. Я всегда буду принадлежать к партии революции».

Разразилась февральская революция. Вместо того чтобы поставить на место министерства Гизо министерство Тьера, о чем мечтал этот ничтожный человек, революция заменила Луи- Филиппа республикой. В первый день народной победы он старательно прятался, забывая, что от ненависти рабочих его спасало их презрение к нему. Прославленный храбрец, он продолжал избегать общественной арены, пока июньская резня²⁰⁴ не очистила ее для деятельности людей такого сорта, как он. Он стал тогда идейным вождем партии порядка²⁰⁵ и ее парламентарной республики - этого анонимного междуцарствия, во время которого все соперничающие фракции господствующего класса тайно сговаривались между собой, чтобы подавить народ, и интриговали друг против друга, чтобы каждой восстановить свою собственную монархию. Тьер тогда, как и теперь, обвинял республиканцев в том, что они- единственная помеха упрочению республики; тогда, как и теперь, он говорил республике, как палач дону Карлосу: «Я убью тебя, но для твоего же блага». И теперь, как и тогда, ему на другой день после своей победы придется воскликнуть: L'Empire est fait - империя готова. Несмотря на свои лицемерные проповеди о необходимых свободах и свою личную неприязнь к Луи Бонапарту, который оставил его в дураках и выкинул за борт парламентаризм, - а вне искусственной атмосферы парламентаризма этот человечек превращается в ничто, и он это знает - Тьер принял участие во всех позорных делах Второй империи, от занятия Рима французскими войсками до войны с Пруссией; он подстрекал к этой войне своими неистовыми нападками на единство Германии, в котором он видел не маску для прусского деспотизма, а нарушение неотъемлемого права Франции на разъединенность Германии. Этот карлик любил перед лицом Европы размахивать мечом Наполеона I, в своих исторических трудах он только и делал; что чистил сапоги Наполеона, на деле же его внешняя политика всегда приводила к крайнему унижению Франции, - начиная от Лондонской конвенции 1840 г.²⁰⁶ до капитуляции Парижа 1871 г. и теперешней гражданской войны, во время которой он, по специальному разрешению Бисмарка, натравил на Париж пленных Седана и Меца²⁰⁷. Несмотря на свои гибкие способности и изменчивость своих стремлений, он всю свою жизнь был самым закоренелым рутинером. Нечего и говорить, что более глубокие движения, происходящие в современном обществе, всегда оставались для него непостижимой тайной; его мозг, все силы которого ушли в язык, не мог освоиться даже с самыми осязательными изменениями, совершающимися на поверхности общества. Он, например, неустанно обличал как святотатство всякое уклонение от устаревшей французской протекционистской системы. Когда он был министром Луи-Филиппа, он издевался над железными дорогами, как над вздорной химерой, а будучи в оппозиции при Луи Бонапарте, он клеймил, как кощунство, всякую попытку преобразовать гнилую французскую военную систему. Ни разу в продолжение всей своей длительной политической карьеры он не провел ни одной сколько-нибудь практически полезной, пусть даже самой незначительной, меры. Тьер был верен только своей ненасытной жажде богатства и ненависти к людям, создающим это богатство. Он был беден, как Иов, когда вступил в первый раз в министерство при Луи- Филиппе, а оставил он это министерство миллионером. Возглавляя последний раз министерство при упомянутом короле (с 1 марта 1840 г.), он был публично обвинен в палате депутатов в растрате казенных сумм. В ответ на это обвинение он ограничился тем, что заплакал, - ему немного стоил этот ответ, которым легко отделывались и Жюль Фавр и всякий иной крокодил. В Бордо* его первой мерой к спасению Франции от грозившего ей финансового краха было назначение себе трехмиллионного годового оклада; это было первым и последним словом той «бережливой республики», перспективы которой он открыл своим парижским избирателям в 1869 году. Один из его бывших коллег по палате депутатов 1830 г., сам капиталист и тем не менее преданный член Парижской Коммуны, г-н Беле, недавно в одной из своих публичных прокламаций обратился к Тьеру со следующими словами: «Порабощение труда капиталом было всегда краеугольным камнем Вашей политики, и с тех пор как в парижский городской ратуше установлена республика труда, Вы без устали кричите Франции: Вот они, преступники!»

Мастер мелких государственных плутней, виртуоз в вероломстве и предательстве, набивший руку во всевозможных банальных подвохах, низких уловках и гнусном коварстве парламентской борьбы партий; не останавливающийся перед тем, чтобы раздуть революцию, как только слетит с занимаемого поста, и потопить ее в крови, как только захватит власть в свои руки; напичканный классовыми предрассудками вместо идей, вместо сердца наделенный тщеславием, такой же грязный в частной жизни, как гнусный в жизни общественной, даже и теперь, разыгрывая роль французского Суллы, Тьер не может удержаться, чтобы не подчеркнуть мерзости своих деяний своим смешным чванством.

Капитуляция Парижа, отдавшая во власть Пруссии не только Париж, но и всю Францию, закончила собой длинный ряд изменнических интриг с врагом, начатых узурпаторами 4 сентября, по словам самого Трошю, в самый день захвата ими власти. С другой стороны, эта капитуляция положила начало гражданской войне, которую они затем повели при содействии Пруссии против республики и Парижа. Ловушка была уже в самих условиях капитуляции. В тот момент более трети страны было в руках врага, столица была отрезана от провинции, все пути сообщения нарушены. При таких обстоятельствах избрание лиц, которые являлись бы действительными представителями Франции, было невозможно без достаточного времени на подготовку. Именно поэтому в тексте капитуляции и был установлен недельный срок для выборов в Национальное собрание, так что во многих частях Франции известие о предстоящих выборах было получено лишь накануне самих выборов. Далее, согласно особому пункту капитуляции, Собрание должно было быть избрано единственно с целью решения вопроса о мире и войне, а в случае необходимости - и для заключения мирного договора. Население не могло не почувствовать, что условия перемирия делали немыслимым продолжение войны и что для заключения мира, предписанного Бисмарком, лучше всего подходят наихудшие люди Франции. Но, не довольствуясь этими мерами предосторожности и прежде чем тайна перемирия была сообщена Парижу, Тьер предпринял избирательную поездку но всей стране, чтобы оживить труп партии легитимистов²⁰⁸; эта партия вместе с орлеанистами должна была заменить ставших в тот момент неприемлемыми бонапартистов. Легитимистов он не боялся.

Как правительство современной Франции они были немыслимы, а потому как соперники ничего не значили; вся деятельность этой партии, по словам самого Тьера (в палате депутатов 5 января 1833 г.), «постоянно держалась на трех столпах; иноземном вторжении, гражданской войне и анархии».

Эта партия поэтому являлась как нельзя более удобным орудием контрреволюции. Легитимисты всерьез уверовали в долгожданное пришествие их прежнего тысячелетнего царства.

И в самом деле, сапог иноземного завоевателя снова топтал Францию; империя была опять ниспровергнута и Бонапарт опять попал в плен; легитимисты опять воскресли. Очевидно, колесо истории повернуло вспять, чтобы докатиться до «chambre introuvable»* 1816 года²⁰⁹. В 1848-1851 гг. в национальных собраниях времен республики легитимисты были представлены образованными и искушенными в парламентской борьбе лидерами; теперь выступили на первый план заурядные личности их партии - все Пурсоньяки Франции.

Как только в Бордо собралась эта «помещичья палата»²¹⁰, Тьер заявил ей, что она, не удостаиваясь чести вести парламентские прения, немедленно должна принять предварительные условия мира, так как это единственное условие, на котором Пруссия позволит начать войну против республики и ее оплота - Парижа. И в самом деле, контрреволюции некогда было раздумывать. Вторая империя увеличила государственный долг более чем вдвое, все большие города были обременены тяжелыми местными долгами. Война чрезвычайно увеличила задолженность и страшно истощила ресурсы нации. В довершение катастрофы, прусский Шейлок стоял на французской земле со своими квитанциями на провиант для 500-тысячного войска, с требованием уплаты контрибуции в 5 миллиардов и 5 процентов неустойки за просроченные взносы²¹¹. Кто должен был платить все это? Только посредством насильственного низвержения республики собственники богатства могли свалить тяжесть ими же вызванной войны на плечи производителей этого богатства. Таким образом, невиданное дотоле разорение Франции побудило этих патриотов - представителей земельной собственности и капитала - на глазах и под высоким покровительством чужеземного завоевателя завершить внешнюю войну войной гражданской, бунтом рабовладельцев.

На пути этого заговора стояло одно громадное препятствие- Париж. Разоружение Парижа было первым условием успеха. Вследствие этого Тьер и обратился к Парижу с требованием сложить оружие. Все было сделано, чтобы вывести Париж из терпения: «помещичья палата» разражалась самыми неистовыми антиреспубликанскими воплями; Тьер сам высказывался весьма двусмысленно о законности существования республики; Парижу угрожали обезглавить его и лишить звания столицы; орлеанистов назначали послами; Дюфор провел законы о неоплаченных в срок векселях и квартирной плате²¹², законы, грозившие подорвать в корне торговлю и промышленность Парижа; по настоянию Пуйе-Кертье на каждый экземпляр какого бы то ни было издания вводился двухсантимовый налог; Бланки и Флуранс были приговорены к смерти; республиканские газеты запрещены; Национальное собрание перевели в Версаль; осадное положение, объявленное Паликао и снятое событиями 4 сентября, было возобновлено; Винуа, decembriseur²¹³, был назначен губернатором Парижа, бонапартистский жандарм Валантен - префектом полиции и генерал-иезуит Орель де Паладин - главнокомандующим парижской национальной гвардией.

А теперь мы должны обратиться к г-ну Тьеру и членам правительства национальной обороны, его приказчикам, с вопросом. Известно, что Тьер заключил при посредстве своего министра финансов Пуйе-Кертье заем в два миллиарда. Так вот, правда это или нет: 1) что дельце было устроено таким образом, что несколько сот миллионов «комиссионных» попадали в карманы Тьера, Жюля Фавра, Эрнеста Пикара, Пуйе-Кертье и Жюля Симона?

2) что уплату обязывались произвести только после «умиротворения» Парижа²¹⁴?

Во всяком случае, что-то заставляло их очень торопиться с этим делом, так как Тьер и Жюль Фавр самым бесстыдным образом настаивали от имени большинства Бордоского собрания на немедленном занятии Парижа прусскими войсками. Но это не входило в расчеты Бисмарка, как он, по возвращении в Германию, насмешливо и во всеуслышание рассказал изумленным франкфуртским филистерам.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2
Том 17

I 321-330
II 331-338
III 339-354
IV 355-367
Приложения 368-370
I 368-369
II 369-370

Ф. Энгельс. Введение к работе К. Маркса «Гражданская война во Франции»

lecturer — Tue, 05 May 2026 10:37:43 GMT