СЦЕНА I

Комната.

Сальери

Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
Родился я с любовию к искусству;
Ребенком будучи, когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей,
Я слушал и заслушивался — слезы
Невольные и сладкие текли.
Отверг я рано праздные забавы;
Науки, чуждые музыке, были
Постылы мне; упрямо и надменно
От них отрекся я и предался
Одной музыке. Труден первый шаг
И скучен первый путь. Преодолел
Я ранние невзгоды. Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.

Три девицы под окном
Пряли поздно вечерком.
«Кабы я была царица, —
Говорит одна девица, —
То на весь крещеный мир
Приготовила б я пир».
«Кабы я была царица, —
Говорит ее сестрица, —
То на весь бы мир одна
Наткала я полотна».
«Кабы я была царица, —
Третья молвила сестрица, —
Я б для батюшки-царя
Родила богатыря».

В начале сентября 1826 года, вскоре после восстания, казни и ссылки декабристов, за Пушкиным "по высочайшему повелению" прибывает фельдъегерь и сопровождает его в Москву. 8 сентября между Пушкиным и новым царём происходит беседа, в которой Николай I объявляет Пушкину  "прощение" и обещает, что сам будет его единственным цензором.

Поверив в реальность политических и социальных реформ, в возможность сотрудничать с властью в интересах прогресса, Пушкин в "Стансах" ("В надежде славы и добра", 1826) советует Николаю следовать примеру царя-преобразователя Петра I, призывает проявить милосердие к ссыльным. Одновременно в записке "О народном воспитании" (1826) он высказывает ряд смелых идей и критических мыслей; в начале 1827 тайно отправляет в Сибирь послание декабристу И. И. Пущину ("Мой первый друг...") и стихотворение "Во глубине сибирских руд"; в стихотворении "Арион" иносказательно говорит о своей причастности к освободительному движению.

Обостряется интерес Пушкина к теме истории России как государства, к деятельности Петра I, к проблеме места и роли отдельного человека в истории страны. В романе о своём предке "Арап Петра Великого" (1827; не закончен), первом крупном опыте Пушкина в прозе, историческое прошлое предстаёт в повседневном быте, в конкретных личностях и судьбах; в поэме "Полтава" (1828) личности и судьбы людей петровской эпохи во многом вбираются и поглощаются историческим процессом.

Интересуясь внешней политикой Русского государства, Пушкин едет в 1829 на Кавказ, где шла война с Турцией; дневник поездки (переработанный позже в "Путешествие в Арзрум") сыграл важную роль в дальнейшем формировании принципов Пушкина-прозаика, утверждавшего "точность и краткость" как "первые достоинства прозы".

Пристальное внимание Пушкина привлекают история и современное положение Европы, в частности последствия Великой французской революции, наступление буржуазного "железного века" — темы, косвенно затронутые ещё в "Разговоре книгопродавца с поэтом" (1824), "Цыганах" и получившие яркое выражение в монументальном стихотворении "К вельможе" (1830). 1830—31 — период активной деятельности Пушкина — журналиста и критика (главным образом в "Литературной газете" А. А. Дельвига, закрытой в 1831), углубления интереса к теоретическим и современным литературным проблемам.

С самого начала массового рабочего движения в России, т. е. приблизительно в течение десяти уже лет, среди социал-демократов существуют глубокие разногласия по вопросам тактики. Как известно, именно этого рода разногласия вызвали во второй половине 90-х годов течение «экономизма», поведшее к расколу на оппортунистическое (рабочедельческое) и революционное (староискровское) крыло партии. Но русский социал-демократический оппортунизм отличался от западноевропейского своеобразными особенностями. Он отражал с чрезвычайной рельефностью точку зрения или, пожалуй, отсутствие всякой самостоятельной точки зрения у интеллигентского крыла партии, увлекавшегося и модными словечками бернштейнианства и непосредственными результатами и формами чисто рабочего движения. Это увлечение повело к повальной измене легальных марксистов, перекочевавших в либерализм, и к созданию социал-демократами знаменитой теории «тактики-процесса», которая упрочила за нашими оппортунистами кличку хвостистов. Они плелись беспомощно в хвосте событий, бросались от одной крайности в другую, принижали во всех случаях размах деятельности революционного пролетариата и веру в его силы, причем больше всего и чаще всего прикрывалось все это ссылкой на самодеятельность пролетариата. Это курьезно, но это факт. Никто не рассуждал так много о самодеятельности рабочих и никто не суживал, не урезывал, не принижал так своей проповедью этой самодеятельности, как рабочедельцы. «Поменьше толкуйте о «повышении активности рабочей массы»», - говорили сознательные, передовые рабочие своим усердным, но неумным советникам. «У нас активности гораздо больше, чем вы думаете, и мы умеем поддерживать открытой, уличной борьбой даже требования, никаких «осязательных результатов» не сулящие! И не вам «повышать» нашу активность, ибо у вас самих как раз активности-то и не хватает. Поменьше преклоняйтесь пред стихийностью и побольше думайте о повышении своей активности, господа!». Вот как приходилось характеризовать отношение революционных рабочих к оппортунистическим интеллигентам («Что делать?», стр. 55) *.

Два шага назад, сделанные новой «Искрой» к «Рабочему Делу», воскресили это отношение. Со страниц «Искры» опять полилась проповедь хвостизма, прикрываемая такими же тошнотворными клятвами: ей, господи, верую и исповедую самодеятельность пролетариата. Во имя самодеятельности пролетариата Аксельрод и Мартынов, Мартов и Либер (бундовец) защищали на съезде право профессоров и гимназистов записываться в члены партии, не входя ни в какие организации. Во имя самодеятельности пролетариата сочинялась теория «организации-процесса», оправдывавшая дезорганизацию и прославлявшая интеллигентский анархизм. Во имя самодеятельности пролетариата изобреталась не менее знаменитая теория «высшего типа демонстраций» в виде соглашения просеянной через троекратные выборы рабочей депутации с земцами о мирном манифестировании без произведения панического страха. Во имя самодеятельности пролетариата извращалась и опошлялась, принижалась и запутывалась идея вооруженного восстания.

В понедельник, 10 января, Петербург имел вид города, только что завоеванного неприятелем. По улицам постоянно проезжают патрули казаков. Там и здесь видны возбужденные группы рабочих. Вечером много улиц погружено в темноту. Электричества и газа нет. Аристократические дома охраняются группами дворников. Горящие газетные киоски бросают странное освещение на кучки народа.

На Невском были столкновения народа с войском. В толпу опять стреляли. Около Аничкова дворца было дано три залпа. Полиция закрывала оружейные магазины и убирала в подвалы оружие, принимая, очевидно, все меры к тому, чтобы помешать рабочим вооружаться. Чиновники правительственных учреждений чувствовали себя особенно встревоженными, боясь поджогов и взрывов, и удирали в панике из Петербурга.

На Васильевском Острове взятые в воскресенье войсками баррикады снова были возобновлены в понедельник и снова взяты солдатами.

Газет нет. Учебные заведения закрыты. Рабочие на массе частных собраний обсуждают события и меры сопротивления. Толпы сочувствующих, особенно студентов, осаждают больницы.

Сообщают, что колпинские рабочие в числе 20-30 тысяч двинулись во вторник утром с петицией к Царскому Селу. Царскосельский гарнизон выслал навстречу им полк пехоты и полевую батарею. В пяти верстах от Колпина произошло столкновение, войска стреляли и окончательно отбили и разогнали рабочих в 4 часа пополудни. Много убитых и раненых. Рабочие дважды нападали на Царскосельскую железную дорогу, но были отбиты. На протяжении 7 верст рельсы были сорваны, и поезда утром не ходили.

Правительство хоронит ночью, тайком, жертвы кровавого, Владимирова воскресенья. Родственников и знакомых убитых нарочно обманывают, чтобы сделать невозможными демонстрации при похоронах. Целые вагоны трупов отправляются на Преоб-раженское кладбище. В некоторых местах толпа все же пытается, несмотря на все предосторожности полиции, устроить демонстрацию в честь павших борцов за свободу.

Озлобление населения против войска громадное. Заграничные газеты передают со слов очевидцев, что во вторник, 11 января, на Большом проспекте казаки остановили конку, полную рабочих. Один из рабочих крикнул казакам: «Палачи!». Казаки остановили конку, заставили всех сидевших в ней выйти и избивали их саблями плашмя.

ЧТО ПРОИСХОДИТ В РОССИИ?

Бунт или революция? Таков вопрос, который ставят себе европейские журналисты и репортеры, сообщающие всему миру о петербургских событиях и пытающиеся дать их оценку. Бунтовщики или инсургенты эти десятки тысяч пролетариев, против которых победоносно выступило царское войско? И заграничные газеты, имеющие всего более возможности «со стороны», с беспристрастием летописцев, рассматривать события, затрудняются ответить на этот вопрос. Они сбиваются постоянно с одной терминологии на другую. И неудивительно. Недаром говорят, что революция есть удавшийся бунт, а бунт есть неудавшаяся революция. Кто присутствует при начале великих и грандиозных событий, кто имеет возможность лишь очень неполно, неточно, из третьих рук знать кое-что из происходящего, - тот, разумеется, не решается высказаться определенно до поры до времени. Буржуазные газеты, по-старому говорящие о бунте, мятеже, беспорядках, не могут не видеть, однако, их общенационального, даже международного значения. А именно это ведь и придает событиям характер революции. И пишущие о последних днях бунта нет-нет переходят к речам о первых днях революции. Поворотный пункт в истории России наступил. Это не отрицается самым заядлым европейским консерватором, полным восторга и умиления перед могучей, бесконтрольной властью всероссийского самодержавия.

О мире между самодержавием и народом не может быть и речи. О революции говорят не одни какие-нибудь отчаянные люди, не одни «нигилисты», какими все еще считает Европа русских революционеров, а все и всякий, сколько-нибудь способный интересоваться мировой политикой.

Русское рабочее движение за несколько дней поднялось на высшую ступень. На наших глазах оно вырастает в общенародное восстание. Понятно, что нам здесь, в Женеве, из нашего проклятого далека, становится неизмеримо труднее поспевать за событиями. Но, пока мы осуждены еще томиться в этом проклятом далеке, мы должны стараться поспевать за ними, подводить итоги, делать выводы, почерпать из опыта сегодняшней истории уроки, которые пригодятся завтра, в другом месте, где сегодня еще «безмолвствует народ» и где в ближайшем будущем в той или иной форме вспыхнет революционный пожар. Мы должны делать постоянное дело публицистов - писать историю современности и стараться писать ее так, чтобы наше бытописание приносило посильную помощь непосредственным участникам движения и героям-пролетариям там, на месте действий, - писать так, чтобы способствовать расширению движения, сознательному выбору средств, приемов и методов борьбы, способных при наименьшей затрате сил дать наибольшие и наиболее прочные результаты.

Величайшие исторические события происходят в России. Пролетариат восстал против царизма. Пролетариат был доведен до восстания правительством. Теперь вряд ли возможны сомнения в том, что правительство умышленно давало сравнительно беспрепятственно развиться стачечному движению и начаться широкой демонстрации, желая довести дело до применения военной силы. И оно довело до этого! Тысячи убитых и раненых - таковы итоги кровавого воскресенья 9 января в Петербурге. Войско победило безоружных рабочих, женщин и детей. Войско одолело неприятеля, расстреливая лежавших на земле рабочих. «Мы дали им хороший урок!», - с невыразимым цинизмом говорят теперь царские слуги и их европейские лакеи из консервативной буржуазии.

Да, урок был великий! Русский пролетариат не забудет этого урока. Самые неподготовленные, самые отсталые слои рабочего класса, наивно верившие в царя и искренне желавшие мирно передать «самому царю» просьбы измученного народа, все они получили урок от военной силы, руководимой царем или дядей царя, великим князем Владимиром.

Рабочий класс получил великий урок гражданской войны; революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни. Лозунг геройского петербургского пролетариата «смерть или свобода!» эхом перекатывается теперь по всей России. События развиваются с поразительной быстротой. Всеобщая стачка в Петербурге растет. Вся промышленная, общественная и политическая жизнь парализована. В понедельник 10 января столкновения рабочих с войском становятся ожесточеннее. Вопреки лживым правительственным сообщениям, кровь льется во многих и многих частях столицы. Поднимаются рабочие Колпина. Пролетариат вооружается и вооружает народ. Рабочие захватили, говорят, Сестрорец-кий оружейный склад. Рабочие запасаются револьверами, куют себе оружие из своих инструментов, добывают бомбы для отчаянной борьбы за свободу. Всеобщая стачка охватывает провинции. В Москве 10 000 человек уже бросило работу. На завтра (четверг 13 января) назначена всеобщая стачка в Москве. Вспыхнул мятеж в Риге. Манифестируют рабочие в Лодзи, готовится восстание Варшавы, происходят демонстрации пролетариата в Гельсингфорсе. В Баку, Одессе, Киеве, Харькове, Ковне и Вильне растет брожение рабочих и ширится забастовка. В Севастополе горят склады и арсенал морского ведомства, и войско отказывается стрелять в восставших матросов.

В память о массовом расстреле рабочих и их семей в Петербурге 9 января 1905 года

В. И. ЛЕНИН

РАБОЧАЯ И БУРЖУАЗНАЯ ДЕМОКРАТИЯ

Вопрос об отношении социал-демократии или рабочей демократии к демократии буржуазной есть старый и в то же время вечно новый вопрос. Он стар, ибо выдвинут с тех самых пор, как возникла социал-демократия. Его теоретические основы выяснены еще в самых ранних произведениях марксистской литературы, в «Коммунистическом манифесте» и в «Капитале». Он вечно нов, ибо каждый шаг в развитии каждой капиталистической страны дает особое, оригинальное сочетание различных оттенков буржуазной демократии и различных течений в социалистическом движении.

И у нас в России этот старый вопрос сделался особенно новым в настоящее время. Чтобы отчетливее выяснить себе теперешнюю постановку, мы начнем с небольшой исторической справки. Старое русское революционное народничество стояло на утопической, полуанархической точке зрения. Мужика-общинника считали готовым социалистом. За либерализмом образованного русского общества ясно видели вожделения русской буржуазии. Борьба за политическую свободу отрицалась, как борьба за учреждения, выгодные буржуазии. Народовольцы сделали шаг вперед, перейдя к политической борьбе, но связать ее с социализмом им не удалось. Ярко социалистическая постановка вопроса была даже затемнена, когда падающую веру в социалистичность нашей общины стали подновлять теориями в духе г-на В. В. о неклассовом, небуржуазном характере русской демократической интеллигенции.

Этим положено было начало тому, что народничество, прежде безусловно отрицавшее буржуазный либерализм, стало постепенно сливаться с этим последним в одно либерально-народническое направление. Буржуазно-демократическая сущность русского интеллигентского движения, начиная от самого умеренного, культурнического, и кончая самым крайним, революционно-террористическим, стала выясняться все более и более, одновременно с появлением и развитием пролетарской идеологии (социал-демократии) и массового рабочего движения. Но рост этого последнего сопровождался расколом среди социал-демократов. Ясно обнаружилось революционное и оппортунистическое крыло социал-демократии, выражавшие первое - пролетарские, второе - интеллигентские тенденции нашего движения. Легальный марксизм ⁸¹ скоро на деле оказался «отражением марксизма в буржуазной литературе» ⁸² и через бернштейнианский оппортунизм дошел прямиком до либерализма.

В память о массовом расстреле рабочих и их семей в Петербурге 9 января 1905 года

В. И. ЛЕНИН

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СТАЧКА

Стачка, начавшаяся 3 января на Путиловском заводе, разыгрывается в одно из наиболее величественных проявлений рабочего движения. Наши сведения исчерпываются пока сообщениями заграничных и легальных русских газет. Но и эти сообщения не оставляют сомнения в том, что стачка уже стала громадной важности политическим событием.

Начало стачки было чисто стихийное. Одно из столкновений труда с капиталом, которые повторяются постоянно, произошло на этот раз из-за расчета администрацией завода четырех рабочих. Рабочие восстали, полные духа солидарности, с требованием их обратного приема. Движение быстро окрепло. В нем принимает участие легальное «Русское общество фабрично-заводских рабочих» ⁷⁷, и стачка переходит в следующую, высшую фазу.

Легальное рабочее общество было предметом особого внимания зубатовцев. И вот, движение зубатовское перерастает свои рамки и, начатое полицией в интересах полиции, в интересах поддержки самодержавия, в интересах развращения политического сознания рабочих, это движение обращается против самодержавия, становится взрывом пролетарской классовой борьбы.

Социал-демократы давно уже указывали на неизбежность таких результатов нашей зубатовщины. Легализация рабочего движения - говорили они - принесет непременно пользу нам, социал-демократам. Она втянет в движение некоторые, особенно отсталые слои рабочих, она поможет встряхнуть тех, кого не скоро, а может быть и никогда не встряхнул бы агитатор-социалист. А раз втянутые в движение, заинтересованные вопросом о своих судьбах, рабочие пойдут дальше. Легальное рабочее движение будет только новым, более широким основанием для социал-демократического рабочего движения (Сравни «Что делать?» Н. Ленина, стр. 86-88. (Сочинения, 5 изд., том 6, стр. 114-116. Ред.)).

Несомненно, что именно так произошло дело и в Петербурге.

Длинная красная тень ложится над миром. Она тянется с севера, из далекой России, из земного рая палачей и воров. Эта тень – кровь сотен тысяч убитых. Но кто бросает эту тень ? Кто запахом крови дурманит голову половине Европы? Гений, богатырь, гигант?

Нет, это тешится  в своей романовской вотчине маленький рыжебородый человечек, царь Николай II.  Русский пьяница и глупая немецкая принцесса дали ему жизнь, судьба – корону, народ – свою спину, объезженную сотнями тысяч полицейских.  Воспитанный придворными шаркунами, упоенный лестью, убаюканный ложью, он стал повелевать 140 миллионами людей; слепой к их страданиям, глухой к их мольбам. Да и что ему народ? Ведь он – «милостью божией» самодержец.

Маленький плут чувствует себя спокойно, если он только пособник большого плута. Русский царь тоже спокоен, так как он выбрал бога своим козлом отпущения.

Когда он податьми и налогами выворачивал дырявый карман мужика, он мошенничал «милостью божией». Когда он приказывал расстреливать петербургских рабочих, он расстреливал «милостью божией»…

Когда он через своих губернаторов и казаков порол голодных крестьян и насиловал их жен и дочерей, - он порол и насиловал милостью божией. «Милость же божия» потопила на дне  Тихого  океана русские броненосцы и уложила на полях Манчжурии сотни тысяч кормильцев и поильцев семей. Словом, можно подумать, что архангелы Михаил и Гавриил собственными руками строят русские тюрьмы и виселицы, шестокрылые серафимы командуют посланными на усмирение войсками: «пли», сладкоголосые серафимы пишут в канцеляриях указы о высылках, арестах, о введении военного положения, о повешении сотен рабочих, матросов, студентов, а прочие ангельские чины причащаются казенным пирогом.

Польза от этого очевидна: когда обманутые, ограбленные, осиротелые спросят: по какому праву их ограбили, обманули, лишили братьев, отцов, сыновей, - человек в короне ответит им: «Я действую по милости божией. Жалуйтесь на бога, он виноват». Все свои нечистые дела царь вывез на свалку – и свалку назвал богом.

Пронёсся ХХ век. И как будто злая рука передвинула иглу на долгоиграющей пластинке русской истории. Всё вернулось на круги своя. Всё началось сначала. И новое тиранство. И новое палачество. И новый большевизм. И новые жертвы. И грядут новые революции. Вспомним и почтим павших тогда и павших сегодня в борьбе роковой за жизнь, честь и свободу русского народа.  Перечтём ещё раз петицию петербургских рабочих и вместе с ними составим новую не к диктаторам только, но прежде всего к самим себе. Будем достойны великих предков.

«Мы, вставшие из гробов, рабочие и люди разных сословий, наши жёны и дети» вместе с нашими правнуками - рабочим людом всех городов и весей огромной России снова поднимаемся на борьбу за русскую правду и русскую волю. «Мы снова обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом» или лишают труда вообще, «над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают всё дальше в омут нищеты, бесправия и невежества, нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Настал предел терпению...

Мы желали, чтобы наши хозяева вместе с нами обсудили наши нужды. Нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя что такого права за нами не признаёт закон. Всё оказалось, по мнению наших хозяев и администраций, противозаконно, всякая наша просьба- преступление, а наше желание улучшить своё положение - дерзость, оскорбительная для них. В действительности за нами, равно как и за всем русским народом, не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать нужды, принимать меры к улучшению нашего положения.

9 (22) января 1905 года вошло в историю России как "Кровавое воскресенье". Кровь пролилась в Петербурге, где мирное шествие рабочих к Зимнему дворцу было встречено ружейными выстрелами. Шествие возглавлял священник Георгий Гапон.

С февраля 1904 года, с ведома и при поддержке Министерства внутренних дел, Г. Гапон создавал рабочую организацию - "Собрание русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга". К началу 1905 года действовало 11 отделов этой легальной организации.План шествия рабочих к Зимнему дворцу возник в связи с начавшейся 3 января стачкойрабочих-путиловцев. В течение нескольких дней она переросла во всеобщую.

Г. Гапон, популярный среди рабочих и увлекшийся ролью народного вождя, предложил выработать петицию - жива была вера в доброго царя - коллективное прошение к царю о рабочих нуждах. В петиции говорилось: "Государь! Мы пришли к тебе искать правды и защиты..." Включены были и требования, подсказанные социал-демократами и эсерами: созыв Учредительного собрания, амнистия, отмена выкупных платежей, 8-часовой рабочий день и другое.

Царь стягивал войска. Он готовился к расстрелу рабочих.

Несмотря на то, что было известно о мирном характере готовившегося шествия и оно было согласованно с правительством, царь, уверенный в своей безнаказанности,  но напуганный размахом движения, приказал  стрелять в  безоружных рабочих, шедших целыми семьями с детьми. 

Приказ стрелять от имени императора отдал главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа.

Царизм совершил не первое кровавое преступление, но в данном случае была навсегда расстреляна вера в доброго царя.  9 января солдаты стреляли в тысячную массу рабочих, которые несли портреты царя, иконы, хоругви. По официальным данным было убито 134 человека, ранено несколько сотен, а на самом деле более тысячи человек, сотни детей. Царь сам, своими зверскими приказами, добился ненависти всего населения, добивался расстрела своей семьи.