Первые литературные опыты Флобера (повести «Мемуары безумца», 1838, «Ноябрь», 1842) не самостоятельны, написаны в духе традиционного романтизма. Однако уже в них отчётливо выражена антибуржуазная направленность, столь характерная для флоберовского творчества. Отход от романтических представлений обозначился в раннем варианте романа «Воспитание чувств» (1843-45, не опубликован), однако окончательное разочарование в романтических идеалах юности совершилось под влиянием революционных событий во Франции 1848-1851.

Чутко прислушиваясь к происходящему, одобряя антибуржуазный пафос народного подъёма, писатель в то же время скептически-презрительно относился к любым политическим программам, заняв позицию принципиального неучастия в общественной жизни. Недоверчивое отношение к революции Флобер сохранил и в дальнейшем, не поняв и не приняв Парижской Коммуны.

Эстетические взгляды Флобера нашли выражение в созданной им концепции обособленности и элитарности литературы, которую он в известной степени уподоблял науке. Однако талант художника, зорко и неустанно наблюдавшего жизнь, титаническая литературная работа «до кровавого пота», по его собственному признанию, в рамки его эстетической системы никак не укладывались.

Вышедший в 1857 роман «Госпожа Бовари. Провинциальные нравы» (рус. пер. 1858) - плод 6-летней работы - принадлежит к шедеврам мировой литературы, это поистине энциклопедия французской провинции 19 в.

Власти признали книгу «безнравственной» и отдали автора под суд; приговор был оправдательный. Прогрессивная критика тепло встретила роман (Ш. О. Сент-Бёв, Ш. Бодлер).

Трагическая развязка романа - самоубийство главной героини Эммы Бовари - заставляла размышлять: кто более аморален - запутавшаяся в супружеских изменах женщина или общество буржуазных обывателей и краснобаев типа аптекаря Омэ, изображенного в лучшей манере жёлчной флоберовской сатиры. Гибель Эммы Бовари обусловлена её тоской по иной жизни, свободной от пустоты и пошлости обывательского прозябания.

В 1858 Флобер совершил путешествие в Алжир и Тунис, собирая материалы для романа «Саламбо» (1862, рус. пер. 1863), действие которого происходит в древнем Карфагене в эпоху 1-й Пунической войны (3 в. до н. э.). Продолжение антибуржуазной темы проявилось здесь опосредованно, как тоска по сильным характерам и цельным натурам.

Самым значительным реалистическим писателем Франции после Бальзака был Гюстав Флобер. В нем те же черты, что у Бальзака, но это гораздо более общественно–больная личность.

Многие его считают одним из величайших писателей, которые когда–либо существовали. Читать переписку этого человека одно наслаждение. Он относился к своему ремеслу с подвижнической святостью, для него конструкция фразы, звучность слова, построение страницы, глав, конструирование всего романа — все это проблемы, к которым он относится с глубочайшим благоговением. Конечно, очень приятно видеть, когда мастер относится к тому, что делает своими руками, с благоговением, а не заботится о том, сколько ему заплатят и будет ли ему за это слава. К этому он был равнодушен. Он, как золотых дел мастер, любующийся великолепием своих изделий, отчеканил несколько произведений, являющихся, за исключением последнего ¹ шедеврами. И своего непосредственного ученика, великого реалиста писателя Ги де Мопассана, он измучил своей артистической требовательностью. Ги де Мопассан имел огромный талант, он сделался мировым писателем. Он приносил своему Флоберу прекрасные вещи, но Флобер говорил: «Сожгите, это еще не годится, я вам позволю опубликоваться только тогда, когда вы напишете что–нибудь порядочное». И только когда написал рассказ «Пышка», который сразу поставил его в первые ряды французских писателей, Флобер позволил ему опубликовать свое произведение.

Романтиком он был в том смысле, что внутри него жила мечта о каком–то ярком мире. Не важно было, будет ли это мир согласованный, гармоничный. Есть разные люди. У иных идеал — непременно гармония, согласие, мощное, братское сожительство человечества. Флобер не был социалистом. Пусть будет только страстный мир, пусть будет только яркая жизнь. Ему казалось, что буржуазия внесла серую атмосферу, затмила небо, превратила все в некрасивую аферу, убила и религию, и сильные страсти, убила сильную любовь, что все решительно погибает. Он смертельно ненавидел буржуазный, господствовавший тогда, строй и всю жизнь, которая окружала его. Он жил в Руаие почти полным отшельником.

Характерным для Флобера является соединение в нем романтика и реалиста в совершенно своеобразной форме. В некоторых произведениях своих он хотел создать свой мир. Так был написан роман «Саламбо». Сюжетом здесь служит восстание рабов против карфагенских капиталистов.

Альберт Мальц

Письмо с фермы

…Ну, кажется, на все твои вопросы ответил. Теперь расскажу, почему я не написал раньше, как было обещано.

Через месяц после твоего отъезда меня здорово избили, опишу тебе всю эту историю с самого начала. Почерк у меня неразборчивый, но ты уж прости – пальцы плохо работают, до сих пор не мог держать карандаш в руке. Да я и сейчас лежу пластом, а Сарра то и дело подносит мне еду, будто призовой телке, которую она откармливала к ярмарке.

После того, как ты уехал, все шло хорошо. Мы не дали выделить Могенса Петри, нас за это арестовали, но суд решил дело в нашу пользу, и после того в союз вступило много новых членов. Фермеры поняли, что с потерей закладных можно бороться, если сплотить ряды; можно и получать ссуды семенами и фуражем, и добиваться моратория на закладные, и тому подобное. Старик Могенс Петри говорил, что второго такого счастливца, как он, во всей Южной Дакоте не найти, ведь мы не позволили шерифу выкинуть его с фермы, где Могенс хозяйничал сорок лет подряд. Он здесь самый первый поселенец, а сейчас работает на союз не покладая рук.

Вот тебе еще один пример: мы решили отпраздновать победу и приехали в субботу в Сэлки, – а ты знаешь, что это центр всего округа, – и провели там весь день. Поставили фургон напротив лавки Милкета и произносили с него речи, а наши ребята продавали в толпе «Фермерскую газету». Хочешь – верь, хочешь – нет, народ съехался со всего округа, все были, у кого только хватило бензину дотащиться до города. Джулиус Боско произнес замечательную речь, а в толпе никто и не думал заигрывать с женщинами, все слушали Джулиуса, слова не проронили. Народу собралось тысячи две – и все больше наших, – и в союз вступило семьдесят шесть человек, в том числе и двое индейцев, чему мы очень рады. Связь с индейцами у нас пока неважная; а их в наших местах много, ведь здесь резервация. Победа большая. Думаю, что ты был бы непрочь увидеть все это собственными глазами. За месяц, который прошел со времени твоего отъезда, наш союз заметно вырос. Читать далее...

 ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

    — Прошу садиться.

    Мари Лоран опустилась в глубокое кожаное кресло.

    Пока профессор Керн вскрывал конверт и читал письмо, она бегло осмотрела кабинет.

    Какая мрачная комната! Но заниматься здесь хорошо: ничто не отвлекает внимания. Лампа с глухим абажуром освещает только письменный стол, заваленный книгами, рукописями, корректурными оттисками. Глаз едва различает солидную мебель чёрного дуба. Тёмные обои, тёмные драпри. В полумраке поблёскивает только золото тиснёных переплётов в тяжёлых шкафах. Длинный маятник старинных стенных часов движется размеренно и плавно.

    Переведя взгляд на Керна, Лоран невольно улыбнулась: сам профессор целиком соответствовал стилю кабинета. Будто вырубленная из дуба, тяжеловесная, суровая фигура Керна казалась частью меблировки. Большие очки в черепаховой оправе напоминали два циферблата часов. Как маятники, двигались его глаза серо-пепельного цвета, переходя со строки на строку письма. Прямоугольный нос, прямой разрез глаз, рта и квадратный, выдающийся вперёд подбородок придавали лицу вид стилизованной декоративной маски, вылепленной скульптором-кубистом.

    «Камин украшать такой маской», — подумала Лоран.

    — Коллега Сабатье говорил уже о вас. Да, мне нужна помощница. Вы медичка? Отлично. Сорок франков в день. Расчёт еженедельный. Завтрак, обед. Но я ставлю одно условие…

    Побарабанив сухим пальцем по столу, профессор Керн задал неожиданный вопрос:

    — Вы умеете молчать? Все женщины болтливы. Вы женщина — это плохо. Вы красивы — это ещё хуже.

    — Но какое отношение…

    ПРЕДИСЛОВИЕ

     Как-то раз  в  моем  присутствии  один  из  канцлерских  судей  любезно объяснил обществу примерно в полтораста человек, которых никто не подозревал в слабоумии, что хотя предубеждения против Канцлерского суда  распространены очень широко (тут судья, кажется, покосился в мою сторону), но суд  этот  на самом деле почти безупречен. Правда, он признал,  что  у  Канцлерского  суда случались кое-какие незначительные промахи - один-два на протяжении всей его деятельности, но они были не так велики, как говорят, а если и произошли, то только лишь из-за "скаредности общества": ибо  это  зловредное  общество  до самого последнего времени решительно отказывалось увеличить количество судей в Канцлерском суде *, установленное - если не ошибаюсь - Ричардом Вторым  *, а впрочем, неважно, каким именно королем.

     Эти слова показались мне шуткой, и, не будь она столь  тяжеловесной,  я решился бы включить ее в эту книгу и вложил бы ее в уста Велеречивого Кенджа или мистера Воулса, так как ее, вероятно, придумал либо  тот,  либо  другой. Они могли бы даже присовокупить к ней подходящую  цитату  из  шекспировского сонета:

     Красильщик скрыть не может ремесло,
     Так на меня проклятое занятье
     Печатью несмываемой легло.
     О, помоги мне смыть мое проклятье! * Читать далее...

    ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

 Эта повесть была начата через несколько месяцев после выхода отдельным изданием "Записок Пиквикского клуба". Тогда было очень много дешевых йоркширских школ. Теперь их очень мало.

 Частные школы долгое время являлись знаменательным примером того, сколь чудовищно пренебрегают в Англии воспитанием и как небрежно относится к воспитанию государство,- к выращиванию добрых или плохих граждан, несчастных или счастливых людей. Любой человек, доказавший свою непригодность к какой-либо другой профессии, имел право без экзамена и без проверки знаний открыть школу в любом месте, тогда как к врачу предъявлялись требования пройти необходимую подготовку, чтобы оказывать помощь ребенку при появлении на свет или способствовать уходу его из этого мира; подобные требования предъявлялись к аптекарю, к адвокату, к мяснику, булочнику, свечному мастеру - к представителям всех профессий и ремесел, за исключением школьных учителей, а школьные учителя, как правило, были болванами и мошенниками, которые, натурально, должны были множиться и процветать при таких обстоятельствах, причем йоркширские учителя занимали самую низшую и самую гнилую перекладину лестницы. Люди, промышлявшие скупостью, равнодушием или тупостью родителей и беспомощностью детей, люди невежественные, корыстные, жестокие, которым вряд ли хоть один рассудительный человек поручил бы уход за лошадью или собакой,эти люди послужили достойным краеугольным камнем сооружения, которое при всей существующей нелепице и великолепном высокомерном laissez-aller {Равнодушии (франц.).} вряд ли имело себе подобное в мире. Читать далее...

...Такие крупные забастовки невозможно провести без грамотных лидеров. Взять хотя бы одного из организаторов стачки Петра Моисеенко. Родился в деревне Обыденной, Смоленской губерни. В четыре года стал сиротой. Застав крепостное право, ещё ребенком испытал произвол помещика; следы избиения остались у него на всю жизнь. Самостоятельно выучился грамоте. В тринадцать лет поступил на ткацкую фабрику. В 1873 г. брат товарища привез из Нижнего нелегальные книги: «Сказку о четырех братьях», «Хитрую механику», «Сказку о копейке» и проч. «О, что такое было! – вспоминает революционер – Мы с товарищем зачитывались, не верили себе и удивлялись тому, что читали. Мысль заработала: мы стали доискиваться правды и решили проверить то, что открывали нам книги». «Мы мучились, искали выхода и нам казалось, что выход может быть только один: уехать в Питер, где мы можем все узнать». В 1874 г. он уезжает в Петербург, поступает на фабрику Шау, вступает в артель молодежи, которая ходила на вечерние курсы, а затем после их закрытия на квартиры студентов. Жадно читает книги. Там знакомится с Пресняковым, Дейчем, Чубаровым, Лизогубом и другими, вступает в народнические кружки. Особенно сильное влияние на него оказали Плеханов и С. Халтурин. «Первый научил меня мыслить, второй действовать», – писал после Петр Моисеенко. В 1875 году вместе с Александровым проводит первую экономическую стачку на фабрике Шау, в 1876 г. участвует на Казанской площади в известной демонстрации, организованной при участии рабочих, и в тот же день отбивал от полиции оратора, выступившего в трактире «Каре» за Нарвской заставой с рассказом о демонстрации. Четырехлетняя работа в революционных кружках, усиленное чтение и общение с революционной средой оформили революционное сознание рабочего, создали из него борца и дали ему необходимый для борьбы опыт. В 1878 г. участвовал вместе с Халтуриным и Обнорским в организации «Северо-русского рабочего союза», а затем поступил на Ново-Бумагопрядильную фабрику, где организовал забастовку, которая окончилась успехом. Но самого Моисеенко арестовывают и отправляют на родину под надзор полиции. Сбежав из деревни в Петербург, он переходит на нелегальное положение, становится профессиональным революционером, организовывает кружки, тройки и пятерки. В 1879 году на новой Бумагопрядильне опять вспыхнула забастовка, которая захватила и другие фабрики, и опять Пётр Моисеенко является одним из руководителей. Его арестовывают, и в тюрьме он организует голодовку политических заключенных как протест против сурового режима и добивается ряда уступок. В тюрьме много читает. После полуторагодичного тюремного заключения Моисеенко ссылают в Сибирь, откуда он вернулся в 1883 г. и поступил на Орехово-Зуевскую фабрику Саввы Морозова.

       ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА*

     В предисловии к первому изданию этой  книги  я  говорил,  что  чувства, которые я испытываю,  закончив  работу,  мешают  мне  отступить  от  нее  на достаточно большое расстояние и отнестись к своему  труду  с  хладнокровием, какого требуют подобные официальные  предварения.  Мой  интерес  к  ней  был настолько свеж и силен,  а  сердце  настолько  разрывалось  меж  радостью  и скорбью - радостью достижения давно  намеченной  цели,  скорбью  разлуки  со многими спутниками и товарищами, - что я  опасался,  как  бы  не  обременить читателя слишком доверительными сообщениями и касающимися только меня одного эмоциями.

     Все, что я мог бы  сказать  о  данном  повествовании  помимо  этого,  я попытался сказать в нем самом.

     Возможно, читателю не  слишком  любопытно  будет  узнать,  как  грустно откладывать перо, когда двухлетняя работа  воображения  завершена;  или  что автору чудится, будто он отпускает в  сумрачный  мир  частицу  самого  себя, когда толпа живых существ, созданных силою его ума, навеки уходит  прочь.  И тем не менее мне нечего к этому прибавить; разве  только  следовало  бы  еще признаться (хотя, пожалуй, это и не  столь  уж  существенно),  что  ни  один человек неспособен, читая эту историю, верить в нее  больше,  чем  верил  я, когда писал ее. Читать далее...

В свое время сочли грубым и непристойным, что я выбрал некоторых героев этого повествования из среды самых преступных и деградировавших представителей лондонского населения.

Но одна из задач этой книги - показать суровую правду, даже когда она выступает в обличье тех людей, которые столь превознесены в романах, а посему я не утаил от своих читателей ни одной дырки в сюртуке Плута, ни одной папильотки в растрепанных волосах Нэнси. Я совсем не верил в деликатность тех, которым не под силу их созерцать. У меня не было ни малей- шего желания завоевывать сторонников среди подобных людей. Я не питал уважения к их мнению, хорошему или плохому, не добивался их одобрения и не для их развлечения писал.

 О Нэнси говорили, что ее преданная любовь к свирепому грабителю кажется неестественной. И в то же время возражали против Сайкса, - довольно непоследовательно, как смею я думать, - утверждая, будто краски сгущены, ибо в нем нет и следа тех искупающих качеств, против которых возражали, находя их неестественными в его любовнице. В ответ на последнее возражение замечу только, что, как я опасаюсь, на свете все же есть такие бесчувственные и бессердечные натуры, которые окончательно и безнадежно испорчены. Как бы там ни было, я уверен в одном: такие люди, как Сайкс, существуют, и если пристально следить за ними на протяжении того же периода времени и при тех же обстоятельствах, что изображены в романе, они не обнаружат ни в одном своем поступке ни малейшего признака добрых чувств. То ли всякое, более мягкое человеческое чувство в них умерло, то ли заржавела струна, которой следовало коснуться, и трудно ее найти - об этом я не берусь судить, но я уверен, что дело обстоит именно так. Читать далее...

   КНИГА БОЛЬШОЙ ПРАВДЫ И БОЛЬШОЙ ДУШИ

   Константин Федин - сам превосходный стилист и тонкий взыскательный ценитель художественной литературы - назвал "Повесть о детстве" великолепной книгой Написанная уже в последний период долгого творческого пути Федора Васильевича Гладкова, "Повесть о детстве", сразу же после своего появления в 1949 году, заняла место в ряду лучших произведений советской литературы В ней закономерно увидели продолжение славной традиции классической русской и советской литератур Речь идет о прекрасном и труднейшем жанре художественной литературы - произведениях о детстве О них можно сказать, перефразируя слова Горького, что писать о своем детстве надо так же хорошо как и о взрослых героях, только еще лучше!
   А начало этой традиции следует отнести к пятидесятым годам прошлого века Тогда почти одновременно выходят в свет "Детство" (а затем "Отрочество" и "Юность") Льва Толстого, "Семейная хроника" и "Детские годы Багрова внука" С Т Аксакова Они стали событиями тогдашней литературной жизни Примечательна такая деталь - для Льва Толстого это был литературный дебют, ему было тогда 24 года, в то время как Аксакову уже перевалило за 60 Уже при своем рождении в русской литературе этот жанр как бы подчеркнул, что ему "все возрасты покорны"
   Первые повести Льва Толстого позволили Н Чернышевскому сделать проницательный вывод "Две черты - глубокое знание тайных движений психической жизни и непосредственная чистота нравственного чувства всегда останутся существенными чертами его таланта " А Герцен по поводу произведений Аксакова заметил, что они помогают "узнать наше неизвестное прошедшее"
   Традиция этого жанра была продолжена затем "Пошехонской стариной" М Е Салтыкова-Щедрина, позднее - "Детством Темы" Н. Гарина-Михайловского, "Детством Никиты" А Толстого В 1913 году появляется "Детство" М. Горькогопервая часть его автобиографической трилогии. Это было принципиально новым явлением в традиции литературы о детстве. До сих пор в них повествовалось о благополучном детстве, детстве счастливом, где господствуют любовь и забота... У Горького все начиналось со страшной картины: на полу полутемной тесной комнаты лежит мертвый отец. Рядом - мать. Внезапно у матери начинаются роды. Тут же - на полу... А затем приезд в Нижний, в семью дегда Каширина... И тогда началась для маленького Алеши Пешкова обильная "жестокостью темная жизнь" "неумного племени". Теперь в центре произведения не радости детства, не счастливое открытие светлого мира, а наоборот ужасы "свинцовых мерзостей", окружавшие ребенка из городских низов...