Разогнав 3 июня 1907 года II Государственную думу и расправившись с социал-демократической фракцией Государственной думы, царское правительство стало усиленно громить политические и экономические организации пролетариата. Каторжные тюрьмы, крепости и места ссылки переполнились революционерами. Революционеров зверски избивали в тюрьмах, подвергалипыткам и мучениям. Черносотенный террор свирепствовал вовсю. Царский министр Столыпин покрыл виселицами страну. Было казнено несколько тысяч революционеров. Виселицу в то время называли "столыпинским галстуком”.

Подавляя революционное движение рабочих и крестьян, царское правительство не могло ограничиться одними репрессиями, карательными экспедициями, расстрелами, тюрьмой, каторгой. Царское правительство с тревогой видело, что наивная вера крестьянства в "царя-батюшку” все более исчезает. Поэтому оно прибегло к крупному маневру, задумало создать себе прочную опору в деревне в лице многочисленного класса деревенской буржуазии – кулачества.

ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНАЯ СПРАВКА

В творческом наследии Фенимора Купера роман «Моникины» занимает особое место. Писатель задумал и начал работать над ним в последние годы своего пребывания в Европе. Однако он отложил его на какое-то время и закончил только после возвращения в Америку. Роман вышел в свет в 1835 году.

Этот своеобразный «трагикомический, романтико-иронический» роман успеха не имел. Его, по утверждению известного исследователя американской литературы В. Л. Паррингтона, «мало читали и плохо понимали». Журналисты, если хотели подчеркнуть странности какого-то человека, писали в те годы, что этот человек «читал „Моникины“ Фенимора Купера». Одного этого утверждения было достаточно, чтобы поставить под сомнение здравый смысл любого человека.

А между тем «Моникины» — серьезная и едкая сатира на общественные нравы Англии и Америки того времени. Читатели без особого труда узнавали в романе эти страны в Высокопрыгии и Низкопрыгии. Купер с одинаковой силой высмеивает и аристократическую монархию и буржуазную республику. В монархическом королевстве Высокопрыгии, оказывается, нет короля, а существует только трон. Этому парадоксу дается простое объяснение: «А как могли бы вельможи вопить, что трон в опасности, если бы не было трона? Одно дело не иметь монарха, и совсем иное

— не иметь трона…»

Итак, с одной стороны — Высокопрыгия, монархия без монарха, в которой вельможи тем не менее вершат дела его именем. Джек Голденкалф, герой романа, резюмирует создавшееся положение: «Я полагаю, что в таком случае я могу спокойно наплевать на его величество».

Купер точно показал, что подлинным властителем монархической Англии является буржуазно-дворянская олигархия, сосредоточившая в своих руках все основные богатства страны и всю законодательную и исполнительную власть.

В отличие от Высокопрыгии «либеральная, свободная и независимая» Низкопрыгия является республикой. В ней имеется Великое Национальное Собрание, в котором заседают представители двух политических партий — горизонталистов и вертикалистов. Каждая партия имеет в палатах Национального Собрания своих политических правофланговых, которые совершенно избавляют «депутатов от необходимости изучать сложные вопросы и ломать над ними голову». Депутатам остается лишь следить за движениями своего правофлангового и следовать его примеру.

Предисловие

В 1849 году г. Тьер, в заседании комиссии по организации первоначального образования, сказал: «Я хочу усилить влияние духовенства, так как рассчитываю, что оно будет распространять ту здоровую философию, которая учит человека, что он создан, чтобы страдать, а не ту, которая, наоборот, говорит человеку: наслаждайся». В этих словах г. Тьер, олицетворявший грубый эгоизм и ограниченный ум буржуазии, формулировал ее мораль.

Когда буржуазия боролась против дворянства, поддерживаемого духовенством, она развернула знамя свободной науки и атеизма, но лишь только она восторжествовала, она изменила и свои речи, и свои стремления; в настоящее время она старается поддержать религией свое политическое и экономическое господство. В XV–XVI веках она с радостью ухватилась за традиции язычества и прославляла осуждавшиеся христианством плоть и ее наслаждения; в наши дни, утопая в роскоши и удовольствиях, она отрекается от учения своих мыслителей Раблэ и Дидро и проповедует пролетариату воздержание. Капиталистическая мораль, жалкая копия христианской морали, поражает проклятием плоть рабочего; она ставит себе идеалом свести потребности производителя до последнего минимума, задушить в нем все чувства и все страсти и обречь его на роль машины, которая работала бы без отдыха и срока.

 ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

    — Прошу садиться.

    Мари Лоран опустилась в глубокое кожаное кресло.

    Пока профессор Керн вскрывал конверт и читал письмо, она бегло осмотрела кабинет.

    Какая мрачная комната! Но заниматься здесь хорошо: ничто не отвлекает внимания. Лампа с глухим абажуром освещает только письменный стол, заваленный книгами, рукописями, корректурными оттисками. Глаз едва различает солидную мебель чёрного дуба. Тёмные обои, тёмные драпри. В полумраке поблёскивает только золото тиснёных переплётов в тяжёлых шкафах. Длинный маятник старинных стенных часов движется размеренно и плавно.

    Переведя взгляд на Керна, Лоран невольно улыбнулась: сам профессор целиком соответствовал стилю кабинета. Будто вырубленная из дуба, тяжеловесная, суровая фигура Керна казалась частью меблировки. Большие очки в черепаховой оправе напоминали два циферблата часов. Как маятники, двигались его глаза серо-пепельного цвета, переходя со строки на строку письма. Прямоугольный нос, прямой разрез глаз, рта и квадратный, выдающийся вперёд подбородок придавали лицу вид стилизованной декоративной маски, вылепленной скульптором-кубистом.

    «Камин украшать такой маской», — подумала Лоран.

    — Коллега Сабатье говорил уже о вас. Да, мне нужна помощница. Вы медичка? Отлично. Сорок франков в день. Расчёт еженедельный. Завтрак, обед. Но я ставлю одно условие…

    Побарабанив сухим пальцем по столу, профессор Керн задал неожиданный вопрос:

    — Вы умеете молчать? Все женщины болтливы. Вы женщина — это плохо. Вы красивы — это ещё хуже.

    — Но какое отношение…

    ПРЕДИСЛОВИЕ

     Как-то раз  в  моем  присутствии  один  из  канцлерских  судей  любезно объяснил обществу примерно в полтораста человек, которых никто не подозревал в слабоумии, что хотя предубеждения против Канцлерского суда  распространены очень широко (тут судья, кажется, покосился в мою сторону), но суд  этот  на самом деле почти безупречен. Правда, он признал,  что  у  Канцлерского  суда случались кое-какие незначительные промахи - один-два на протяжении всей его деятельности, но они были не так велики, как говорят, а если и произошли, то только лишь из-за "скаредности общества": ибо  это  зловредное  общество  до самого последнего времени решительно отказывалось увеличить количество судей в Канцлерском суде *, установленное - если не ошибаюсь - Ричардом Вторым  *, а впрочем, неважно, каким именно королем.

     Эти слова показались мне шуткой, и, не будь она столь  тяжеловесной,  я решился бы включить ее в эту книгу и вложил бы ее в уста Велеречивого Кенджа или мистера Воулса, так как ее, вероятно, придумал либо  тот,  либо  другой. Они могли бы даже присовокупить к ней подходящую  цитату  из  шекспировского сонета:

     Красильщик скрыть не может ремесло,
     Так на меня проклятое занятье
     Печатью несмываемой легло.
     О, помоги мне смыть мое проклятье! * Читать далее...

    ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

 Эта повесть была начата через несколько месяцев после выхода отдельным изданием "Записок Пиквикского клуба". Тогда было очень много дешевых йоркширских школ. Теперь их очень мало.

 Частные школы долгое время являлись знаменательным примером того, сколь чудовищно пренебрегают в Англии воспитанием и как небрежно относится к воспитанию государство,- к выращиванию добрых или плохих граждан, несчастных или счастливых людей. Любой человек, доказавший свою непригодность к какой-либо другой профессии, имел право без экзамена и без проверки знаний открыть школу в любом месте, тогда как к врачу предъявлялись требования пройти необходимую подготовку, чтобы оказывать помощь ребенку при появлении на свет или способствовать уходу его из этого мира; подобные требования предъявлялись к аптекарю, к адвокату, к мяснику, булочнику, свечному мастеру - к представителям всех профессий и ремесел, за исключением школьных учителей, а школьные учителя, как правило, были болванами и мошенниками, которые, натурально, должны были множиться и процветать при таких обстоятельствах, причем йоркширские учителя занимали самую низшую и самую гнилую перекладину лестницы. Люди, промышлявшие скупостью, равнодушием или тупостью родителей и беспомощностью детей, люди невежественные, корыстные, жестокие, которым вряд ли хоть один рассудительный человек поручил бы уход за лошадью или собакой,эти люди послужили достойным краеугольным камнем сооружения, которое при всей существующей нелепице и великолепном высокомерном laissez-aller {Равнодушии (франц.).} вряд ли имело себе подобное в мире. Читать далее...

...Такие крупные забастовки невозможно провести без грамотных лидеров. Взять хотя бы одного из организаторов стачки Петра Моисеенко. Родился в деревне Обыденной, Смоленской губерни. В четыре года стал сиротой. Застав крепостное право, ещё ребенком испытал произвол помещика; следы избиения остались у него на всю жизнь. Самостоятельно выучился грамоте. В тринадцать лет поступил на ткацкую фабрику. В 1873 г. брат товарища привез из Нижнего нелегальные книги: «Сказку о четырех братьях», «Хитрую механику», «Сказку о копейке» и проч. «О, что такое было! – вспоминает революционер – Мы с товарищем зачитывались, не верили себе и удивлялись тому, что читали. Мысль заработала: мы стали доискиваться правды и решили проверить то, что открывали нам книги». «Мы мучились, искали выхода и нам казалось, что выход может быть только один: уехать в Питер, где мы можем все узнать». В 1874 г. он уезжает в Петербург, поступает на фабрику Шау, вступает в артель молодежи, которая ходила на вечерние курсы, а затем после их закрытия на квартиры студентов. Жадно читает книги. Там знакомится с Пресняковым, Дейчем, Чубаровым, Лизогубом и другими, вступает в народнические кружки. Особенно сильное влияние на него оказали Плеханов и С. Халтурин. «Первый научил меня мыслить, второй действовать», – писал после Петр Моисеенко. В 1875 году вместе с Александровым проводит первую экономическую стачку на фабрике Шау, в 1876 г. участвует на Казанской площади в известной демонстрации, организованной при участии рабочих, и в тот же день отбивал от полиции оратора, выступившего в трактире «Каре» за Нарвской заставой с рассказом о демонстрации. Четырехлетняя работа в революционных кружках, усиленное чтение и общение с революционной средой оформили революционное сознание рабочего, создали из него борца и дали ему необходимый для борьбы опыт. В 1878 г. участвовал вместе с Халтуриным и Обнорским в организации «Северо-русского рабочего союза», а затем поступил на Ново-Бумагопрядильную фабрику, где организовал забастовку, которая окончилась успехом. Но самого Моисеенко арестовывают и отправляют на родину под надзор полиции. Сбежав из деревни в Петербург, он переходит на нелегальное положение, становится профессиональным революционером, организовывает кружки, тройки и пятерки. В 1879 году на новой Бумагопрядильне опять вспыхнула забастовка, которая захватила и другие фабрики, и опять Пётр Моисеенко является одним из руководителей. Его арестовывают, и в тюрьме он организует голодовку политических заключенных как протест против сурового режима и добивается ряда уступок. В тюрьме много читает. После полуторагодичного тюремного заключения Моисеенко ссылают в Сибирь, откуда он вернулся в 1883 г. и поступил на Орехово-Зуевскую фабрику Саввы Морозова.

       ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА*

     В предисловии к первому изданию этой  книги  я  говорил,  что  чувства, которые я испытываю,  закончив  работу,  мешают  мне  отступить  от  нее  на достаточно большое расстояние и отнестись к своему  труду  с  хладнокровием, какого требуют подобные официальные  предварения.  Мой  интерес  к  ней  был настолько свеж и силен,  а  сердце  настолько  разрывалось  меж  радостью  и скорбью - радостью достижения давно  намеченной  цели,  скорбью  разлуки  со многими спутниками и товарищами, - что я  опасался,  как  бы  не  обременить читателя слишком доверительными сообщениями и касающимися только меня одного эмоциями.

     Все, что я мог бы  сказать  о  данном  повествовании  помимо  этого,  я попытался сказать в нем самом.

     Возможно, читателю не  слишком  любопытно  будет  узнать,  как  грустно откладывать перо, когда двухлетняя работа  воображения  завершена;  или  что автору чудится, будто он отпускает в  сумрачный  мир  частицу  самого  себя, когда толпа живых существ, созданных силою его ума, навеки уходит  прочь.  И тем не менее мне нечего к этому прибавить; разве  только  следовало  бы  еще признаться (хотя, пожалуй, это и не  столь  уж  существенно),  что  ни  один человек неспособен, читая эту историю, верить в нее  больше,  чем  верил  я, когда писал ее. Читать далее...

В свое время сочли грубым и непристойным, что я выбрал некоторых героев этого повествования из среды самых преступных и деградировавших представителей лондонского населения.

Но одна из задач этой книги - показать суровую правду, даже когда она выступает в обличье тех людей, которые столь превознесены в романах, а посему я не утаил от своих читателей ни одной дырки в сюртуке Плута, ни одной папильотки в растрепанных волосах Нэнси. Я совсем не верил в деликатность тех, которым не под силу их созерцать. У меня не было ни малей- шего желания завоевывать сторонников среди подобных людей. Я не питал уважения к их мнению, хорошему или плохому, не добивался их одобрения и не для их развлечения писал.

 О Нэнси говорили, что ее преданная любовь к свирепому грабителю кажется неестественной. И в то же время возражали против Сайкса, - довольно непоследовательно, как смею я думать, - утверждая, будто краски сгущены, ибо в нем нет и следа тех искупающих качеств, против которых возражали, находя их неестественными в его любовнице. В ответ на последнее возражение замечу только, что, как я опасаюсь, на свете все же есть такие бесчувственные и бессердечные натуры, которые окончательно и безнадежно испорчены. Как бы там ни было, я уверен в одном: такие люди, как Сайкс, существуют, и если пристально следить за ними на протяжении того же периода времени и при тех же обстоятельствах, что изображены в романе, они не обнаружат ни в одном своем поступке ни малейшего признака добрых чувств. То ли всякое, более мягкое человеческое чувство в них умерло, то ли заржавела струна, которой следовало коснуться, и трудно ее найти - об этом я не берусь судить, но я уверен, что дело обстоит именно так. Читать далее...

   КНИГА БОЛЬШОЙ ПРАВДЫ И БОЛЬШОЙ ДУШИ

   Константин Федин - сам превосходный стилист и тонкий взыскательный ценитель художественной литературы - назвал "Повесть о детстве" великолепной книгой Написанная уже в последний период долгого творческого пути Федора Васильевича Гладкова, "Повесть о детстве", сразу же после своего появления в 1949 году, заняла место в ряду лучших произведений советской литературы В ней закономерно увидели продолжение славной традиции классической русской и советской литератур Речь идет о прекрасном и труднейшем жанре художественной литературы - произведениях о детстве О них можно сказать, перефразируя слова Горького, что писать о своем детстве надо так же хорошо как и о взрослых героях, только еще лучше!
   А начало этой традиции следует отнести к пятидесятым годам прошлого века Тогда почти одновременно выходят в свет "Детство" (а затем "Отрочество" и "Юность") Льва Толстого, "Семейная хроника" и "Детские годы Багрова внука" С Т Аксакова Они стали событиями тогдашней литературной жизни Примечательна такая деталь - для Льва Толстого это был литературный дебют, ему было тогда 24 года, в то время как Аксакову уже перевалило за 60 Уже при своем рождении в русской литературе этот жанр как бы подчеркнул, что ему "все возрасты покорны"
   Первые повести Льва Толстого позволили Н Чернышевскому сделать проницательный вывод "Две черты - глубокое знание тайных движений психической жизни и непосредственная чистота нравственного чувства всегда останутся существенными чертами его таланта " А Герцен по поводу произведений Аксакова заметил, что они помогают "узнать наше неизвестное прошедшее"
   Традиция этого жанра была продолжена затем "Пошехонской стариной" М Е Салтыкова-Щедрина, позднее - "Детством Темы" Н. Гарина-Михайловского, "Детством Никиты" А Толстого В 1913 году появляется "Детство" М. Горькогопервая часть его автобиографической трилогии. Это было принципиально новым явлением в традиции литературы о детстве. До сих пор в них повествовалось о благополучном детстве, детстве счастливом, где господствуют любовь и забота... У Горького все начиналось со страшной картины: на полу полутемной тесной комнаты лежит мертвый отец. Рядом - мать. Внезапно у матери начинаются роды. Тут же - на полу... А затем приезд в Нижний, в семью дегда Каширина... И тогда началась для маленького Алеши Пешкова обильная "жестокостью темная жизнь" "неумного племени". Теперь в центре произведения не радости детства, не счастливое открытие светлого мира, а наоборот ужасы "свинцовых мерзостей", окружавшие ребенка из городских низов...