Роман Ромена Роллана «Жан-Кристоф» вобрал в себя политическую и общественную жизнь, развитие культуры, искусства Европы между франко-прусской войной 1870 года и началом первой мировой войны 1914 года.

Все десять книг романа объединены образом Жан-Кристофа, героя «с чистыми глазами и сердцем». Жан-Кристоф — герой бетховенского плана, то есть человек такого же духовного героизма, бунтарского духа, врожденного демократизма, что и гениальный немецкий композитор.

Том I

Свободным душам всех народов, которые страдают,

борются и победят.

Для этого издания «Жан-Кристофа», в котором дана его окончательная редакция, мы приняли новое деление, иное, чем в десятитомном издании. Там десять книг романа были разбиты на три части:

Жан-Кристоф: 1. Заря; 2. Утро; 3. Отрочество; 4. Бунт.

Жан-Кристоф в Париже: 1. Ярмарка на площади; 2. Антуанетта; 3. В доме.

Конец пути: 1. Подруги; 2. Неопалимая купина; 3. Грядущий день.

Читать далее...

Читать далее...

      В то время, когда я писал мою маленькую «Жизнь Бетховена», — тому назад четверть века, — я не думал ни о каком музыковедческом исследовании. Это было в 1902 г. Я переживал бурное время, обильное и сокрушительными и животворными грозами. Я бежал из Парижа. Я хотел найти себе убежище на десять дней подле друга моего детства, который не раз уже поддерживал меня в жизненной борьбе, — Бетховена. Я приехал к нему в Бонн, и там предстала передо мною его тень; я встретил старых его друзей Вегелеров в лице их внука, которого я посетил в Кобленце. В Майнце я слушал торжественное исполнение его симфоний; оркестром дирижировал Вейнгартнер. И вот наедине с ним, исповедуясь ему на берегах Рейна, окутанных туманом, в эти серые, ненастные апрельские дни, весь пронизанный его скорбью, его мужеством, его Leiden (1) и его Freude (2), я упал перед ним на колени, и он поднял меня своею сильной рукой, окрестившей мое новорожденное дитя, «Жан-Кристофа», — осененный его благословением, исполненный мужества, я возвратился в Париж и, вновь примирившись с жизнью, провозгласил благодарственный гимн, с которым восставший с одра болезни обращается к провидению. Вот эти страницы и были моим благодарственным гимном. Они были напечатаны сначала в журнале «Ревю де Пари», а затем вышли в свет у Пеги. Я не думал, что они станут известны за пределами узкого круга моих друзей. Но «habent sua fata...» (3).

      Я прошу извинить меня за эти подробности. Я считаю своим долгом ответить на придирчивые нарекания тех, кто рассматривает мой гимн как ученый труд, написанный по строгим методам истории. Я и сам историк, но в других моих трудах. Я принес музыковедению добросовестную дань в нескольких книгах — в моем «Генделе», в работах по опере. Но «Бетховен» написан мной отнюдь не в научных целях. Это была песнь измученной души, души задыхающейся, которая вновь обретает способность дышать, возвращается к жизни и благодарит своего спасителя. Я хорошо знаю, что преобразил по-своему облик этого спасителя. Но ведь так оно и бывает всегда в делах веры и любви. А мой «Бетховен» — поистине плод веры и любви.

      Люди ухватились за него и создали этой маленькой книжке успех, которого она вовсе не искала. В то время миллионы людей во Франции, целое поколение мечтателей, тоскующих об идеальном мире, мучительно жаждали какого-то освободительного слова. Они обрели его в музыке Бетховена и бросились к нему со своими мольбами.

Читать далее...

Глава девятая

 

Сожжённый дом

 

Середина августа

 

Отмечать ли нам сегодняшний день? Это черствый кус. Он еще не совсем переварен. Ничего, старина, не унывай! Так он легче пройдет.

Говорят, с летним дождем богатства ждем. Если так, то я должен бы быть богаче Креза: потому что нынче летом на меня так и хлещет; а я меж тем наг и бос, как Иван Креститель. Не успел я выдержать это двойное испытание,— Глоди исцелилась, и жена моя также, одна от болезни, другая от жизни,— как силы, правящие миром (видно, в небесах какая-то женщина на меня зла; и что я ей сделал?.. Она меня любит, не иначе!), обрушились на меня бешеным натиском, из которого я вышел голым, избитым, так что кости ноют, но (в конце концов это главное) все они целы.

Хоть внучка моя совсем уже поправилась, я не торопился к себе домой; я оставался возле нее, наслаждаясь ее выздоровлением еще больше, чем она сама. Когда выздоравливает ребенок, то словно созерцаешь сотворение вселенной; весь мир, точно свежеснесенный, молочный. Итак, я прохлаждался, рассеянно прислушиваясь к новостям, которые заносили, идя на рынок, кумушки. Как вдруг однажды я насторожился, старый осел, завидевший дубинку погонщика. Говорили, что в Кламси горит Бевронское предместье и что дома пылают, как хворост. Никаких подробностей мне так и не удалось добиться. С этой минуты я сидел, из симпатии, как на угольях. Как меня ни успокаивали:

Читать далее...

Памяти Александра Александровича Фадеева знаменитого советского писателя, партизана, большевика

Этой осенью исключили мы из партии Николая Камкова, работника по лесному делу.

Отец его, лесничий Иван Степанович Камков, был в свое время человек богатый, имел большую заимку и дом по соседству с нашим селом Утесным, где теперь колхоз «Красный партизан». Заимку забрали мы у них только в 1922 году, когда закрепилась в нашем крае Советская власть. А самого старика не тронули за то, что в годы войны прятал у себя партизан и славился в крае как ученый лесовод.

Исключили мы Николая Камкова за пьяный дебош в колхозе. Приехал он осенью на побывку к отцу — отец и сейчас лесничествует в наших местах — и как раз попал к празднику распределения доходов. И тут это с ним случилось.

Когда стали разбирать эту его историю, вызвали и нас, выходцев из села Утесного, членов партии, разбросанных по краю. Николку в юности нашей все мы хорошо знали и верили ему, а после гражданской войны потеряли его из виду. А тут мы увидели, что и раньше нельзя было верить ему, и даже удивились, как по тем временам могли мы ошибаться в людях и как такой человек до сих пор продержался в партии.

Читать далее...

Памяти Александра Александровича Фадеева знаменитого советского писателя, партизана, большевика

Осенью 1919 года остатки красных партизанских отрядов, действовавших в Сучанской долине и под Иманом, под давлением японских и белоказачьих частей сосредоточились в родном моем селе Чугуевке — глухом таежном селе за полтораста километров от железной дороги под отрогами хребта Сихотэ-Алинь. Я и двоюродный брат мой жили в нашей пустующей избе. Отца у меня не было, он умер на фронте еще в первую мировую войну, в 1917 году, а мать моя уже с год как выехала из села в город. Брат и я работали на водяной мельнице моего односельчанина Козлова. В конце октября или в первых числах ноября мы ремонтировали плотину на реке Улахэ. Работу кончили уже довольно поздно вечером. Было холодно. Было преддверие первых заморозков. Скоро ожидалась шуга на реке. Обычно после работы мы ужинали у Козлова. Мы работали у него за то, что он нас кормил и одевал.

Подходим мы вечером, когда уже зажигались огни в избах, к дому Козлова задами. Нас еще в огороде встречает перепуганная жена Козлова, очень взволнованная. Говорит: "К нам только что пришел отряд на село и что за отряд — понять невозможно. Шли строем, с ружьями на плечо. Все в военных шинелях. Складно пели песни, и шапки у всех одинаковые, а погонов я вроде и не заметила. Похожи — вроде колчаки, а погонов нет. Я уж вам навстречу выбежала, чтобы упредить". Мы думаем, что за черт!

Читать далее...

Памяти Александра Александровича Фадеева - знаменитого советского писателя, партизана, большевика

 

Александр Александрович Фадеев

Разгром

I. Морозка

Бренча по ступенькам избитой японской шашкой, Левинсон вышел во двор. С полей тянуло гречишным медом. В жаркой бело-розовой пене плавало над головой июльское солнце.

Ординарец Морозка, отгоняя плетью осатаневших цесарок, сушил на брезенте овес.

— Свезешь в отряд Шалдыбы, — сказал Левинсон, протягивая пакет. — На словах передай… впрочем, не надо — там все написано.

Морозка недовольно отвернул голову, заиграл плеткой — ехать не хотелось. Надоели скучные казенные разъезды, никому не нужные пакеты, а больше всего — нездешние глаза Левинсона; глубокие и большие, как озера, они вбирали Морозку вместе с сапогами и видели в нем многое такое, что, может быть, и самому Морозке неведомо.

«Жулик», — подумал ординарец, обидчиво хлопая веками.

— Чего же ты стоишь? — рассердился Левинсон.

— Да что, товарищ командир, как куда ехать, счас же Морозку. Будто никого другого и в отряде нет…

Морозка нарочно сказал «товарищ командир», чтобы вышло официальной: обычно называл просто по фамилии.

— Может быть, мне самому съездить, а? — спросил Левинсон едко.

— Зачем самому? Народу сколько угодно… Левинсон сунул пакет в карман с решительным видом человека, исчерпавшего все мирные возможности.

— Иди сдай оружие начхозу, — сказал он с убийственным спокойствием, — и можешь убираться на все четыре стороны. Мне баламутов не надо…

Читать далее...

Чиаурели Михаил Эдишерович [25.1(6.2).1894, Тбилиси, — 31.10.1974, там же], советский кинорежиссёр, народный артист СССР (1948). Член КПСС с 1940.

Окончил Тбилисскую школу живописи и скульптуры. Был театральным актёром, художником, режиссёром.

В 1921 организовал в Грузии Театр революционной сатиры.

В этом же году снялся в кино (Арсен в фильме "Арсен Джорджиашвили"), затем работал главным образом как режиссёр.

Первые фильмы: "Первый корнет Стрешнев" (1928, совместно с Е. Л. Дзиганом), "Саба" (1929), "Хабарда" (1931). Фильм "Последний маскарад" (1934) открыл серию историко-революционных фильмов, характерных для его творчества.

Поставил фильмы: "Арсен" (1937), "Великое зарево" (1938), "Георгий Саакадзе" (1942, 1943), "Клятва" (1946), "Падение Берлина" (1950), "Отарова вдова" (1958), "Генерал и маргаритки" (1964) и др.

   Сталинская премия первой степени (1941) — за фильмы «Арсен» (1937) и «Великое зарево» (1938)
    Сталинская премия первой степени (1943) — за 1-ю серию фильма «Георгий Саакадзе»
    Сталинская премия первой степени (1946) — за 2-ю серию фильма «Георгий Саакадзе»
    Сталинская премия первой степени (1947) — за фильм «Клятва» (1946)
    Сталинская премия первой степени (1950) — за фильм «Падение Берлина» (1949)

Читать далее...

Михаил Чиаурели был необыкновенно одаренным человеком. Он сочетал в себе таланты актёра, художника, скульптора, играл на всех инструментах, был полиглотом. Его путь в искусстве начался с тифлисской школы живописи и скульптуры, которую Михаил окончил в 1916 году. В 1921 Михаил Чиаурели участвовал в организации театра Революционной Сатиры при Грузинском отделении РОСТА. Затем два года жил в Германии, где учился в скульптурных мастерских.

В 1924 году Михаил Чиаурели вернулся в Грузию. До 1926 года он работал в Тифлисе как скульптор. Его авторству принадлежит первая скульптура Ленина в Грузии.

Большой успех режиссеру принес исторический фильм «Георгий Саакадзе» - историческая эпопея по произведению А. Антоновской о талантливом полководце и видном государственном деятеле Грузии. Эта двухсерийная лента была дважды удостоена Сталинской премии I степени (отдельно за каждую серию).

Образ Сталина

С 1946 по 1955 год Михаил Чиаурели работал режиссёром на киностудии «Мосфильм». Этому периоду принадлежат его картины: «Клятва» (1946, Государственная премия СССР, 1947, Золотая медаль на МКФ в Венеции, 1946), «Падение Берлина» (1949, Государственная премия СССР, 1950, Большая премия Международного кинофестиваля в Карловых Варах, 1950) и «Незабываемый 1919-й» (1951, Большая премия МКФ в Карловых Варах, 1952).


Поздние работы в кино

А вот поздние фильмы режиссера успехом у зрителей наоборот не пользовались. Шло планомерное уничтожение большевистского кино. Это относится и к политической ленте «Генерал и маргаритки» (1963) и к музыкальной комедии «Иные нынче времена» (1965).

Возможно, чувствуя необходимость что-то изменить, Михаил Эдишерович обратился к мультипликации. Его авторству принадлежат такие замечательные мультфильмы, как: «Певец зари» (1968), «Петух-хирург» (1971), «Блоха и Муравей» (1972), «Кувшин масла» (1973), «Как мыши кота хоронили» (1969 ).

Читать далее...

Читать далее...